Действительно, есть поразительное сходство между романами Олеши и Фитцджральда. Главная черта этих романов — изящество. Что Фитцджеральд, который понимал, что он написал шедевр, что Олеша, который говорил, что от рукописи «Зависти» исходит эманация изящества. Под изяществом я понимаю прежде всего очень тонкую, интуитивно найденную конструкцию и великолепное отсутствие морализаторства, дидактики.
«Зависть» — это тоже в известном смысле «улиссовская» история. Там есть трикстер блумовского типа (старший Бабичев, Иван) и Кавалеров — Стивен Дедалус, который бродит по жизни, страдает от неприкаянности и становится Бабичеву кем-то вроде воспитанника, вроде сына.
Но что важно подчеркнуть. Действительно Иван Бабичев — трикстерский персонаж из 20-х годов. В 20-х годах таких стало очень много. Он же говорит о себе:
Нет, я не шарлатан немецкий
И не обманщик я людей.
Я скромный фокусник советский,
Я современный чародей.
Он действительно обладает чертами не просто плута. Он не плут, он совсем не авантюрен. Он — колдун, маг. Обратите внимание: когда отец потребовал, чтобы он показал ему во сне битву при Фарсале, он показал битву при Фарсале, но она прилетела не отцу. Отец не готов стать акцептором: он невосприимчив, у него с перцепцией плохо. Он показал это кухарке. Он же там, помните, построил машину передачи снов, привязал к абажуру колокольчики и бегал с ней. Он сумел внушить сон (хотя его и выбрали). Это лишний раз показывает, что какие-то магические черты у этого персонажа безусловно есть.
Другое дело, что черты, которые присущи, скажем, Кавалерову — автопортретные, Олеши… В чем проблема Кавалерова? Кавалеров невезуч. Он безусловный профессионал — мыслитель, поэт. Он имеет все телемаховские черты. Сын трикстера, такой сын Одиссея. Но в чем принципиальная черта Кавалерова? Как и Ник Каррауэй в романе Фитцджеральда, он одержим сознанием своей неправильности, своей глубокой аморальности. Он не вписался в мир, и эта невписанность вызывает у него сложный комплекс эмоций (но не сказать, чтобы вовсе неприятных).
С одной стороны (и это очень чувствуется в Кавалерове), он недоволен тем, что у него нет денег, нет работы, что он не вписывается в атмосферу социалистического строительства. Но глубоко в душе (это очень внятно заложено в подтекст романа) он чувствует, что Бабичев — обреченная личность. Да, он вписался в эпоху — и потому он погибнет вместе с эпохой. В нем есть эта обреченность, нотка этой обреченности.
Почему? Он бывший политкаторжанин с опытом побегов. Он настоящий революционер, он — советский. Но Кавалеров не может не чувствовать, что эта власть будет пожирать своих детей. И будущий могильщик Бабичева в романе уже присутствует. Это строгий юноша Володя, который станет потом главным героем очень плохого, на мой взгляд, фильма Абрама Роома «Строгий юноша».
Фильм этот не вышел на экран, он был разгромлен. Но проблема-то не в фильме с его эстетикой. Проблема со сценарием Олеши, который был совершенно спокойно напечатан в «Новом мире» и является такой галимой, такой матерой графоманией! Это ужас. Я говорю: Олеша — гений, а гений умеет хорошо делать только одно. Он прекрасно писал прозу. Его сценарии, его пьесы, его публицистика — это какой-то дикий инфантилизм, неумелость, какой-то скрежет. И вот попытка продолжить «Зависть» в киножанре привела к абсолютно смешному, графоманскому, детскому творчеству.
Но Володя уже заложен, этот строгий юноша уже есть в «Зависти». Он отличается поразительной душевной глухотой. Он вырождение типа бабичевых. Он ещё более глух и пошл, чем Бабичев. В Бабичеве-то ещё есть героическое начало. Он любит свой четвертак, он балдеет от своей колбасы. Он служит своему делу. А Володя — это такой кусок мышц. Это футболист-победитель: он всех сметет. Он сметет и Кавалерова, и Бабичева.
И вот это чувство обреченности — оно есть в Гэтсби с самого начала. Мы понимаем, что Гэтсби играет с огнем, что бутлегерское богатство — ненадолго. Этот роман написан до Великой Депрессии, но предчувствие Великой Депрессии в нем есть. Просто Гэтсби гибнет оттого, что он — порождение «эпохи джаза», 20-х годов. Как только доиграет джаз, не будет Гэтсби.
Пусть его убивает случайно, вместо виновника, вместо виновницы, этот несчастный владелец ремонтной мастерской — причем в бассейне, унизительно. Убивает по глупости. Но Гэтсби обречен с самого начала. И эта обреченность тенью лежит на Кавалерове. С этим ничего не сделаешь. Вот это и есть главная трагедия и главная амбивалентность этих двух романов.
Почему «Зависть» такой волшебный роман, зачаровывающий? Потому что рядом с завистью — грубой, мерзкой завистью Кавалерова, очень пошлой— лежт глубокое внутреннее сострадание. Он не просто чувствует, что Кавалеров обязан Бабичеву. Он не просто чувствует, что в долгу у него, живет у него, ночует у него на диване…
Кстати, потом эта ситуация перекочевала в фильм «Такси-блюз», в котором очень много от олешинской «Зависти», и думаю, что Лунгин не станет отрицать. Это его режиссерский дебют. И Нонна Мордюкова тоже говорила об этой картине как о примере изящества. Она говорила: «Это как холодное шампанское». Очень изящная конструкция.
Там в функции Кавалерова Мамонов, а Зайченко — это такой Бабичев, человек, вписавшийся в эпоху. Так ведь моральная правота Мамонова совершенно очевидна. Мамонов конечно плохой человек (я имею в виду его персонажа, этого трубача), он конечно фальшив. Он конечно только играет хорошо, а с людьми он безжалостен. Но он понимает, что этот правильный пролетарий доживает свой век, потому что у него нет будущего. Его съест эта эпоха. Она сменится — и его не будет. А он — человек вне времени, поэтому он всегда переживет его.
Кстати говоря, некоторый отзвук этой истории (я думаю, Миндадзе подтвердит) есть и в «Охоте на лис» — самой изящной, умной, сдержанной картине Абдрашитова и Миндадзе, уникального дуэта, который, я уверен, ещё воссоединится. Вот как раз у Миндадзе там написана история пролетария, который ненавидит этого люмпена, этого мальчишку, пытается ему придумать правильную жизнь. Но он понимает, этот пролетарий, что его-то век кончается. Вся его «охота на лис» — это неспособность услышать сигнал времени. Этот мальчишка гнусный, но за этим мальчишкой будущее.
Я больше вам скажу: этот люмпен-мальчишка победил. И строго говоря, сегодня миром управляет он, как это ни ужасно.
Поэтому «Зависть» стоит на сложной, амбивалентной, синтетической картине, на синтезе превосходства и комплекса неполноценности.
Нельзя, конечно, не упомянуть блестящий стиль обоих этих романов. Но дело не в том, что фраза строится вот так великолепно. Анастасьев совершенно правильно пишет, то у Скотта Фитцджеральда даже в самых бездарных текстах гениальный, легкий, веселый, узнаваемый, искрящийся стиль — «шампанское». Даже в том, что он пишет на заказ. Но при всем при этом нельзя забывать о главном изяществе — о том, что ничто не подается в лоб. Все через намек.
Гениальна первая фраза «Зависти» — «Он поет по утрам в клозете», сразу задающая тон повествованию. Гениальна первая фраза Фитцджеральда — «Как говорил мне мой отец, надо всегда помнить о тех моих преимуществах, которых лишены другие». И этот камертон становится в романе главным, потому что у Каррауэя действительно есть эти преимущества. Он их не сознает. Он живет в крошеном домике — но победитель он, а не Гэтсби, потому что его главное преимущество — это способность стоять в стороне, когда эпоха накатывает катком.
Ну и конечно нельзя забывать о том, что и «Великий Гэтсби», и «Зависть» — это книги 20-х годов, то есть лучшего времени в жизни их авторов. И авторы понимают, что идет лучшее время. Время трагическое, которое даст им расцвести. На этом противоречии тоже очень многое стоит. Во всяком случае, если вы перечитаете «Зависть», при всем её трагизме вы будете хохотать от души. Это веселая, счастливая книга, книга, в которой живет удивительное творческое время.
