Войти на БыковФМ через
Закрыть
Лекция
Литература

«Зависть», Юрий Олеша

Дмитрий Быков
>100

Олеша — гений, а термин «гений», в отличие от «таланта», не универсальный. Гений хорошо умеет что-то одно, во всем остальном совершенно беспомощен. Драматургия Олеши, его сценарий, его стихи, его публицистика — все слабо. Гениальна только его проза. В этой прозе он прошел определенный путь от сюжетной сказки через бессюжетный, такой рефлектирующий, рефлекторно-рефлексирующий маленький роман к архивным, разрозненным, как листки календаря, записям «Книги прощания». «Разучился писать большие тексты, как птица разучилась ходить» — прибегал я к такой метафоре в «Оправдании», где у меня Олеша действует. И мне кажется, что это действительно литература будущего. Как прозаик, он был гениален во всякое время, даже когда он не писал, описывал свою неспособность дальше писать. Это все равно гениальная проза. Он привнес в литературу тему зависти. Зависть — это ведь гораздо более широкое понятие, чем мы привыкли думать. Это не просто тоска при виде чужого процветания. Зависть в «Великом Гэтсби» и в романе Олеши — это совпадение сострадания к мейнстримному герою и желание быть на его месте.

Кавалеров не завидует Андрею Бабичеву в строгом смысле. Он прекрасно понимает, что Андрей Бабичев обречен. Потому что обречены все люди мейнстрима: сменится мейнстрим — сменятся они. А Кавалеров бессмертен. Он не хочет такого бессмертия. Вот это, кстати, удивительное совпадение, и таких совпадений много в судьбах Фицджеральда и Олеши. И отношение Фицджеральда и Хемингуэя очень сходны с отношениями внутри этой пары — Олеша и Катаев. «Мой демон,— говорил Катаев,— сильнее с его точки зрения, чем его демон». Но что он имел в виду? Наверное, имел в виду вот эту витальность, силу воли, силу творчества, которая была в Катаеве, которая была и в Хемингуэе. А гений — это Фицджеральд, гений — это Олеша, гений может писать не во всякое время, гений — это более тонкое явление.

Вот это удивительное совпадение Ника Каррауэя с Николаем Кавалеровым, это странное созвучие, тем более, что авторы (я уверен) друг друга не читали. Ну есть небольшой шанс, что Олеша читал «Великого Гэтсби», но я у него никаких заметок не обнаружил, если есть, подскажите. Во всяком случае, когда он придумывал Кавалерова, он точно «Великого Гэтсби» не читал. Ник Каррауэй и Николай Кавалеров — их роднит одно. Они, конечно, завидуют своим кумирам, они принимают их щедрые благодеяния. Но они не хотели быть ими. Они не хотели бы свою identity променять. Ник Каррауэй не хотел бы стать Гэтсби, быть на его месте. А Кавалеров не хотел бы быть Бабичевым, потому что это была бы чудовищная редукция, сокращение, убывание. И Каррауэй прекрасно понимает обреченность Гэтсби. Он прекрасно понимает, что Гэтсби поднялся благодаря этим временам, что он врет, скорее всего, и о своем военном опыте, и о своем бизнесе. Потому что свое состояние он составил (простите за тавтологию) в достаточной степени случайно и не совсем чисто. Конечно, Каррауэй чувствует в нем эту витальность, которой завидует. Помните, как Гэтсби был переполнен жизнью, он откликался на все вызовы жизни. И Бабичев тоже переполнен витальностью, он страшно здоров («Сокращайся, кишка, сокращайся!» — он поет по утрам в клозете), этот восторг, с которым он озирает первую советскую колбасу, этот восторг, с которым он говорит о четвертаке. Он поднимается на гребне времени. И ясно совершенно, что в конце концов этот гребень времени сломается и низринется, поглотив под собой этого человека.

Иван Бабичев, Бабичев-старший, гораздо более живуч; кроме того, он прелестен: «Я скромный фокусник советский, я современный чародей, нет, я не шарлатан немецкий, не обманщик я людей…». Вот это понимание христологической природы плутовства; то, что плут — это эстетическая фигура; то, что плут — проповедник чуда; то, что Иван Бабичев с детства владел чудом, умел внушать сны (помните, там битва при Фарсале),— все это до некоторой степени такое чудо воображения. Он, собственно, при всей своей внешней отвратительности и, я бы сказал, при своей такой растленности некоторой, все-таки битву при Фарсале он сумел же показать. Показал он ее не папе, показал он ее кухарке. Он бегал со своей машиной желаний, с этим зонтом, увешанным колокольчиками, напускал там дыму. Папа его выпорол, потому что не увидел битву при Фарсале. А кухарке приснилась битва при Фарсале — значит, он умеет. Значит, он владеет даром такого сильного воображения, что умеет заражать им людей. И выдуманная им сказочная машина обаятельнее, чем четвертак, понимаете?

И «Гэтсби», и «Зависть» — это книги об опасности мейнстрима, об опасности совпасть со временем. Да, конечно, ужасно быть маргиналом. Но маргинал в каком-то смысле сохранил себя и в каком-то смысле прав. У Олеши участь маргинала — это падение, «сегодня ваша очередь спать с Аннушкой — ура!» Но мы-то понимаем, что и Каррауэй, и Кавалеров в некотором смысле выбрали лучшую часть. А Гэтсби при всем его очаровании это все-таки пошлятина, понимаете? Это пошляк. И Гэтсби, при его влюбленности, при его робости, при его каком-то действительно очаровании — мегажулик и воплощение пошлости прекрасной эпохи.

Вот эти два великих романа двадцатых годов рассказывают о том, как хорошо иногда постоять на обочине, как хорошо иногда не совпасть с большинством. Да, в результате «она прошумела мимо меня как ветка, полная цветов и листьев». Но ведь понимаете, на том пути, на котором находится Володя из «Зависти», Строгий юноша из сценария — это путь пошлости, путь падения. Ничего не поделаешь. И все-таки довольно маргинальная героиня «Списка благодеяний» (плохая пьеса!) тысячекратно обаятельнее всех сквозных персонажей тогдашней советской прозы. Потому что она не такая, потому что она отдельная, потому что она особая, потому что она в результате не роняет себя. Она себя в каком-то смысле сохраняет.

И Олеша, который наговорил, конечно, разоблаченных Белинковым и упомянутых им советских пошлостей, и был конформистом, безусловно; все-таки, Олеша, который не написал ни одного соцреалистического романа, который молчал, спивался, деградировал, но писал свои обрывки для «Книги прощания»,— это фигура трогательная и победительная. А потому что иногда лучше, в самом деле, не совпасть с главной нотой времени. Лучше побыть некоторое время маргиналом. К сожалению, эта правда стала очевидной не сразу, но Олеша ее высказал, и за это ему вечное спасибо.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Вложил ли что-то личное Юрий Олеша в книгу «Три толстяка» или это обычная сказка?

Вложил, конечно. Там, понимаете, какая штука? Там история о восставшей кукле, об ожившей кукле — довольно распространённый в это время архетипический сюжет. Я сейчас всё мыслю этими фабульными схемами, поэтому они для вас, наверное, уже такой несколько надоевший материал. Ну а что поделать, если я преподаю эту тему — структуры русского романа (и не только русского), сюжетные структуры. И поэтому история о восставшей кукле удивительным образом перекликается с другой детской книжкой, тоже довольно модной в это время — это «Золотой ключик, или приключение Буратино».

Восстание кукол. Вот ожившая кукла Суок, которая взбунтовалась, которая захотела другой судьбы. На самом деле это просто…

Как вы оцениваете фильм Абрама Роома «Строгий юноша»? Почему этот фильм не был принят властью?

Я принадлежу к тем немногим, кто считает, что этот фильм очень плохой. Я вообще, так сказать, Абрама Роома считаю режиссёром довольно посредственным, прости господи. Если не считать замечательного фильма «Третья Мещанская», который получился удачным (я думаю, в основном благодаря замечательному сценарию Шкловского и благодаря, конечно, блистательной актёрской игре), он шедевров-то не создал. Более того, в 40-е годы… Даже не будем называть картину, которая, по-моему, просто ставит на нём крест как на профессионале и на человеке.

Мне кажется, что «Строгий юноша» — это страшно претенциозная картина по очень странному, очень кризисному и, в общем, неудачному сценарию Олеши.…

Каково ваше мнение о Фрэнсисе Фицджеральде? Что думаете о его рассказах?

Я считаю его таким американским Олешей, совершенно гениальным писателем, великим стилистом, великим поэтом зависти. «Мы все не такие, а вот богатые — это другие, но нам лучше, потому что богатые дети своей эпохи погибнут, а мы переживем». Удивительное совпадение Ника Каррауэя и Николая Кавалерова. Ну а рассказы я меньше люблю, как и у Олеши, но Фицджеральд — гений изящества. Так сформулировать мысль, так отточить… Лучше всех переводил его Владимир Харитонов, который был на него похож тем же изяществом, тем же внутренним чувством гармонии невероятной. И такой же он был человек — красивый и как бы всегда пропадающий, всегда гибнущий. Это такой немного гамлетовский тип. Да, чтобы…

Не кажется ли вам, что повесть Валентина Катаева «Растратчики» повлияла на Венедикта Ерофеева?

Нет, конечно. Что там общего? Разве что только аппетитное описание попоек? Нет, конечно, это другой жанр совершенно. Повесть Катаева «Растратчики» очень сильно повлияла на Ильфа и Петрова — фактически фабульная модель путешествия двух жуликов, предложенная ещё Катаевым в 1923 году, и из этого получились, спустя некоторое время, «12 стульев», только Бендера они придумали.

Кстати, вот Ирине Амлинской и другим людям, которые выступают фанатами авторства Булгакова, а не Ильфа и Петрова,— мало того, что это совершенно ненаучно, потому что у нас как раз все доказательства авторства Ильфа и Петрова имеются: рукописи, фельетоны с массой предварительных набросков и цитат. Но дело даже не в…

Не кажется ли вам, что роман Фицджеральда «Великий Гэтсби» — это американизированная версия «Героя нашего времени» Лермонтова? Видите ли вы схожие черты?

Это ничего не имеет общего с «Героем нашего времени». Если подразумевать под этой параллелью, которую вы имеете в виду, скажем, поздно возобновившийся роман Гэтсби с Дейзи и как бы это проекция отношений Печорина с Верой — это совсем другие отношения. Дейзи не любит никого, она абсолютно холодная кукла, а Вера страстно влюблена в Печорина. Вы там вспомните, как Дейзи в начале романа говорит — «Я много испытала. Мне ничего нужно» — и как она потом с восторгом погружается лицом в эти сорочки Гэтсби, говоря — «Я никогда не видела столько красивых сорочек». Это женщина, которая по-настоящему, может быть, и выжжена изнутри, но там никогда и не было ничего особенного. Она с легкостью…

Перечитал «Зависть» Юрия Олеши. Кто и кому там завидует? Бабичев-старший и Кавалеров талантливы, а Макаров и Андрей Бабичев — плоские и до жестокости правильные

Ну, завидует, конечно, Кавалеров. Ну, понятно, что Кавалеров — в известном смысле автопортрет: эта же неуклюжесть, криво застёгнутый пиджак, глуповатая улыбка, романтизм, толстый такой, совершенно не от мира сего. Видите ли, у меня есть ощущение, что «Зависть» — она не о зависти к уму или таланту, а она о зависти к социальной нише. Там человек, выброшенный из мира, страстно мечтает о том, чтобы найти какое-то место в нём, занять иерархию, чтобы девушки любили — ну, занять чужое место. Помните, у Кобо Абэ (о котором тоже многие просят лекцию) в рассказе «Красный кокон»: «Почему всё не моё? Потому что всё уже чьё-то». Вот то, что всё уже чьё-то, бесит Кавалерова.

Другое дело, что Кавалеров же не…