Это ничего не имеет общего с «Героем нашего времени». Если подразумевать под этой параллелью, которую вы имеете в виду, скажем, поздно возобновившийся роман Гэтсби с Дейзи и как бы это проекция отношений Печорина с Верой — это совсем другие отношения. Дейзи не любит никого, она абсолютно холодная кукла, а Вера страстно влюблена в Печорина. Вы там вспомните, как Дейзи в начале романа говорит — «Я много испытала. Мне ничего нужно» — и как она потом с восторгом погружается лицом в эти сорочки Гэтсби, говоря — «Я никогда не видела столько красивых сорочек». Это женщина, которая по-настоящему, может быть, и выжжена изнутри, но там никогда и не было ничего особенного. Она с легкостью предала свою любовь и за бриллиантовое колье вышла замуж. И, вообще, Дейзи — это героиня довольно неприятная.
Тут есть параллель другая. Параллель между Фицджеральдом и Олешей. Понимаете, ведь почти одновременно два будущих алкоголика, которые потом спились именно от невозможности вернуть очарование эпохи, два гения, которые… Как вы знаете, гений отличается от таланта тем, что умеет что-то одно, а не все сразу. Два гения, два узких специалиста написали два романа, поражающих прежде всего изяществом. Вот говорил же Олеша, что от рукописи «Зависть» исходит эманация изящества. Вот он так себя хвалил. Потому что книга была дана не ему, а как бы через него. И та же история с «Великим Гэтсби».
Эта книга поражает своим изяществом, округлостью формы, законченностью, закольцованностью всех мотивов, тонким подспудным щебетанием, по-набоковски говоря. Это прелестные две книги. И в основе обеих лежит поэтика зависти. Ну, Фицджеральд чуть раньше, в 25-м году, Олеша в 27-м, но, кстати говоря, они друг друга, естественно, не читали. Олеша вообще не очень следил за западной литературой, он, мне кажется, если и читал, то по-польски, а, может, по-французски, но Фицджеральда он не читал. А уж понятно, Фицджеральд не читал «Зависть», хотя это довольно известный роман 20-х годов. Обе эти книги выдержаны в жанре поэтики зависти, в рамках поэтики зависти, потому что главный герой, кстати, неслучайно некоторое наглядно сходство Ник Каррауэй и Ник Кавалеров (Николай Кавалеров). Это два человека, которые со стороны смотрят на удачников, на везунчиков, на детей эпохи. Смотрят с завистью, конечно — как Ник на Гэтсби, как Кавалеров на Бабичева, но и с легким, тайным состраданием, потому что они понимают, что дети эпохи умрут вместе с эпохой.
А они — люди вне времени, покорные законам изящества, а не законам эпохи, поэтому от них что-то останется, а от Бабичева и от Гэтсби — одно воспоминание. И все их предадут, понимаете. Как предали Гэтсби, как в далеком 37-м, мы знаем это уже заранее, предадут Бабичева. Это судьба героя, который подхвачен эпохой, который вознесен ею на гребень волны и который вместе с ней низринется в ничто. Это очень печально, но это так. Я, в общем, радостно, с каким-то горьким наслаждением смотрю на триумф этих двух странных книг. Понимаете, они сделаны поперек всех законов, поперек даже законов читательского восприятия. Они такие тонкие, такие сложные, что они не должны были стать хитами. Но и «Зависть» Олеши — главный бестселлер 20-х, и это надо было обладать глухотой Маяковского, чтоб пройти мимо этой книги и мимо, скажем, Ильфа и Петрова. Точно так же и триумф Фицджеральда с этой книгой, её бесчисленные экранизации, переиздания, её попадания в программу. Правда, она не очень массово была раскуплена — 24 тысячи экземпляров всего он продал при жизни, но культовый статус этого романа был бесспорен. Не многие его высоко оценили. И на этом фоне, конечно, особенно очевидно ремесленничество Хемингуэя. Вот как при Олеше был свой такой искуситель-ремесленник Катаев, так и при Фицджеральде — такой высокомерно на него взиравший Хем. Но по сравнению со звонкой, воздушной, такой полной каламбуров и метафор прозой Фицджеральда, совершенно, в общем, ничтожна хемингуэевская потуга всегда писать с подтекстом, его многочасовая работа над крошечным рассказиком, его стиль такой деланно мужественный. Фицджеральд — птица певчая, а Хем — это какой-то клекот мучительный. И, конечно, Хемингуэй прекрасно понимал, что он — талант, а Фиц — гений. Да, ничего не поделаешь.
