С удовольствием объясню, это неприятная мысль, но кто-то должен об этом говорить. Дело в том, что литература и власть (и вообще, культура и власть) имеют сходные корни. И космическое одиночество Сталина, о котором говорил Юрский, его играя, связано с тем, что тиран – заложник вечности, заложник ситуации. Толпа одинаково враждебна и художнику, и тирану. На этой почве иногда тиран и художник сходятся. И у культуры, и у власти в основе лежит иерархия. Просто, как правильно говорил Лев Мочалов, иерархия культуры ненасильственна. В культуре есть иерархия ценностей.
Толпа одинаково враждебна художнику, в чью мастерскую она не должна врываться и чьи творения она не должна профанно оценивать, и она одинаково враждебна властителю. Властитель – точно такой же заложник вечности. Это очень страшное явление, потому что на этой почве иногда можно добиться взаимопонимания между поэтом и царем. На этом основании Пушкин с царем разговаривает и думает, что царь его понимает. На этом основании свой «роман со Сталиным», как называл это Лев Аннинский, есть у всех крупных писателей. И свой роман с Солженицыным, поскольку он тоже власть.
Иными словами, у художника и власти возникают общие цели, одинаковые соблазны и иногда общие охранители. Это страшная, заложническая ситуация. Но на то ты и художник, чтобы уметь отделять Пилата от Христа, чтобы уметь разделять интересы власти и искусства. Соблазн огромный. Об этом Пастернак написал своего «Художника: «Он верит в знанье друг о друге предельно крайних двух начал». Знание – да, но зачем же приписывать им еще и взаимное тяготение, взаимную симпатию? Для Пастернака это было тяжелым соблазном, с которым он боролся и который он победил. Огромное большинство сегодняшних художников (не будучи мыслителями, конечно) бегут к власти, думая, что власть их погладит по голове. Можно вспомнить, как у Эйзенштейна во второй серии «Грозного»: «Царской ласки захотелось». Это такое почти гомосексуальное, омерзительное (не потому, что гомосексуализм омерзителен) устремление к власти. Вот это половое извращение, тут ничего не поделаешь. «Царской ласки захотелось».
