С удовольствием объясню, это неприятная мысль, но кто-то должен об этом говорить. Дело в том, что литература и власть (и вообще, культура и власть) имеют сходные корни. И космическое одиночество Сталина, о котором говорил Юрский, его играя, связано с тем, что тиран – заложник вечности, заложник ситуации. Толпа одинаково враждебна и художнику, и тирану. На этой почве иногда тиран и художник сходятся. И у культуры, и у власти в основе лежит иерархия. Просто, как правильно говорил Лев Мочалов, иерархия культуры ненасильственна. В культуре есть иерархия ценностей.
Толпа одинаково враждебна художнику, в чью мастерскую она не должна врываться и чьи творения она не должна профанно оценивать, и она одинаково враждебна властителю. Властитель – точно такой же заложник вечности. Это очень страшное явление, потому что на этой почве иногда можно добиться взаимопонимания между поэтом и царем. На этом основании Пушкин с царем разговаривает и думает, что царь его понимает. На этом основании свой «роман со Сталиным», как называл это Лев Аннинский, есть у всех крупных писателей. И свой роман с Солженицыным, поскольку он тоже власть.
Иными словами, у художника и власти возникают общие цели, одинаковые соблазны и иногда общие охранители. Это страшная, заложническая ситуация. Но на то ты и художник, чтобы уметь отделять Пилата от Христа, чтобы уметь разделять интересы власти и искусства. Соблазн огромный. Об этом Пастернак написал своего «Художника: «Он верит в знанье друг о друге предельно крайних двух начал». Знание – да, но зачем же приписывать им еще и взаимное тяготение, взаимную симпатию? Для Пастернака это было тяжелым соблазном, с которым он боролся и который он победил. Огромное большинство сегодняшних художников (не будучи мыслителями, конечно) бегут к власти, думая, что власть их погладит по голове. Можно вспомнить, как у Эйзенштейна во второй серии «Грозного»: «Царской ласки захотелось». Это такое почти гомосексуальное, омерзительное (не потому, что гомосексуализм омерзителен) устремление к власти. Вот это половое извращение, тут ничего не поделаешь. «Царской ласки захотелось».
Почему тоталитарные режимы не полностью порывают с мировой культурой? Потому что они стремятся мировую культуру идеологически подмять под себя. Тоталитарные режимы, несмотря на стремление к тотальному контролю над обществом, редко полностью разрывают связи с мировой культурой. Это объясняется не только практическими причинами, но и самой природой идеологической власти. Культура — мощный инструмент влияния на сознание людей, и потому такие режимы стремятся не уничтожить её, а подчинить своим целям. Во-первых, мировая культура обладает авторитетом и притягательностью, которую трудно игнорировать. Искусство, литература, музыка и наука формируют универсальный язык общения между народами. Полный отказ от них привёл бы к изоляции и интеллектуальному обеднению общества, что в долгосрочной перспективе ослабляет государство. Поэтому тоталитарные системы предпочитают выборочное заимствование: они сохраняют те элементы культуры, которые можно интерпретировать в выгодном ключе. Во-вторых, идеология требует подтверждения своей значимости и универсальности. Подчиняя мировую культуру, власть стремится показать, что её ценности якобы соответствуют «общечеловеческим» или даже превосходят их. Классические произведения переосмысливаются, исторические факты интерпретируются, а культурное наследие используется как средство пропаганды. Таким образом создаётся иллюзия, что режим не противостоит мировой культуре, а является её закономерным продолжением. Наконец, культурный контроль позволяет эффективнее влиять на население. Запреты сами по себе вызывают сопротивление, тогда как адаптация и идеологическая переработка культурных форм действуют тоньше и глубже. Через кино, литературу, образование и искусство власть внедряет нужные идеи, формируя лояльность и подавляя критическое мышление. Таким образом, тоталитарные режимы не отказываются от мировой культуры полностью, потому что видят в ней не угрозу, а ресурс. Они стремятся не разрушить её, а преобразовать и использовать в собственных интересах, превращая культуру в инструмент идеологического господства.