Видите ли, это частый упрек Набокову. Потому что на фоне, скажем, таких кошмаров, которые описаны у Оруэлла в «1984», или кошмаров, которые мы знаем по Кафке, даже на фоне буквальных ужасов, реальных ужасов ХХ века набоковская мистерия выглядит странно.
Но ведь понимаете, во-первых, те терзания, те муки, которые претерпевает Цинциннат, ничуть не меньше тех мук, которые претерпевал Бухарин в той камере, в книге «Слабые» Павловского и Гефтера, где буквально воспроизведены реальные протоколы предсмертных разговоров Бухарина в камере.
Понимаете, любой человек, ожидающий казни, страдает ровно так же, как Цинциннат Ц. И то, что Набоков в гротескной, сатирической, фантастической форме это рассказывает, ничуть не снимает накала происходящего. Во-вторых, всё-таки метафоры Набокова делают, мне кажется, как раз его тюрьму более ужасной, чем тюрьма реальная. Потому что это обобщает тюрьму. Это дает обобщенный образ тюрьмы.
Не говоря уже о том, что набоковское издевательство над человеческой природой, смягченное, такое как бы кукольное — оно ничуть не менее страшно, чем самая брутальная тюрьма XX века. Потому что, понимаете ли, чем глупее, чем пародийнее тюрьма, тем она в каком-то смысле садичнее.
Неслучайно одна из слушательниц «Приглашения на казнь» сказала, что эта книга — апофеоз садизма. Действительно, когда вас терзают реальные брутальные палачи или когда вас терзают смешные пародийные куклы, мучения ваши одинаковы. И даже, мне кажется, в случае с куклами они как-то оскорбительнее для человеческой природы.
И потом не будем забывать о том, что Набоков писал первый вариант «Приглашения на казнь», когда в больнице оказалась Вера, его жена, которая должна была родить Дмитрия, и был очень высокий шанс, что у нее случатся преждевременные роды. И Набоков писал это в страшном ужасе, в страхе за ее жизнь, за жизнь ребенка.
А вы знаете, что он Веру боготворил. Он писал, что его отношение к жене доходило просто до кувады, до самопожертвования. Кувада — это такой обряд, когда муж кончает самоубийством, чтобы спасти жену. У индейцев такое есть. Это описано в «Индейском поселке» у Хемингуэя, если вы помните. Так что чувства, которыми вдохновлялось «Приглашение на казнь», были чувствами ужаса и невероятной тоски. Поэтому это как-то странно, путем какой-то дикой эмпатии в романе отразилось.
Кроме того, я думаю, что сравнения «Приглашения на казнь» с Кафкой и Оруэллом, которые так бесили Набокова, неправомочны. Потому что хотя Кафка великий художник, а Оруэлл посредственный, Набоков — художник совсем другого генезиса.
