Ну, сказать, что Багрицкий воспевает карателей, легко, потому что он же там сказал про свой век: «Если он скажет «солги» — солги, если он скажет «убей» — убей».
У Багрицкого, как у такого выразителя, а может быть, даже доводителя до абсурда некоторых отвратительных тенденций, есть право поэта эти тенденции выражать. У него действительно были моменты (например, в поэме «Февраль»), когда он совершенно искренне рассматривает изнасилование женщины как, что ли, акт ее такой социальной и отчасти психологической реабилитации. В принципе, у Багрицкого есть страшноватые стихи. В том числе и в «Смерти пионерки» есть страшноватые строчки.
Но всегда можно отмазать его, памятуя тот способ, каким многие интерпретируют Окуджаву. «И комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной» — может быть, это поется от лица белогвардейца. Точно так же и здесь: «нас бросала молодость на кронштадтский лед» — а с какой стороны мы были-то? Может быть, мы были самими кронштадтскими мятежниками? Тем более, что в начале 30-х (об этом писал Алексей Н. Толстой) уже начала как-то рубцеваться эта трещина, проходившая по многим российским семьям. Правда, потом всё равно всех, конечно, выловили.
Но я к тому, что поэт выражает время иногда бессознательно и безоценочно. Багрицкий наговорил полно жестоких вещей. Да, он был таким рупором своего времени, что для поэта довольно естественно. Я не знаю, был ли он ритором или транслятором. Думаю, скорее всё-таки транслятором, потому что голос эпохи у него в стихах очень часто слышнее собственного.
При этом он был очень крупным поэтом. Я думаю, что в лучших стихах он достигал пастернаковской силы (вспоминая Марка Щеглова и его дневниковое сравнение Пастернака с Багрицким). Конечно, их нельзя сравнивать по уровню в целом, но это поэт значительный и поэт полезный. И ранние, романтические его сочинения, и поздние, революционные, послереволюционные, в любом случае дают ценнейший материал. Он каким-то образом продолжает одну из линий Гумилева. Я думаю, что весь Багрицкий вышел из строчек «И пахнет звездами и морем твой плащ широкий, Женевьева». Но он действительно пахнет звездами и морем. Я чрезвычайно высоко его ценю.
