Ну, видите, как мне представляется, во-первых, эти события страшно запоздали; а во-вторых, они случились после большой европейской войны, точнее на её исходе, когда, как говорит Радзинский, «была развязана кровь». Поэтому они не могли пройти мирно. Поэтому прав совершенно Солженицын, на мой взгляд, что перерастание Февраля в Октябрь было просто предопределено. И беспомощность власти, конечно, тоже была очевидна.
Ну и мне кажется, что Кере́нский совершил роковую ошибку с Корниловым. Надо было уж или не провоцировать мятеж, или не отрекаться от него потом. В любом случае мне кажется, что последний шанс исправить ситуацию был упущен в августе. Да и потом, знаете, диктатура Корнилова или будь то диктатура Савинкова, да даже если бы захотел стать диктатором сам Керенский, мне кажется, что ничего бы не спасло. Инерция распада была так сильна, что только большевики, обладавшие наименьшим количеством моральных ограничений, могли обладать какой-никакой легитимностью.
Правда, не будем забывать, что программа большевиков, в отличие от их практики, была всё-таки написана с учётом главных требований эпохи. Вся гниль была вырезана. Вот эта «великолепная хирургия» (как называл это Пастернак в «Докторе Живаго»), отказ от любых форм парламентской республики, от учредительного собрания, от всей мертвечины и переход к прямой такой диктатуре, к военному коммунизму, к голой абсолютно, железной утопии — вот это было воспринято большинством как решимость. Очень многие ведь, понимаете, считают, что если человек не обладает моральными ограничениями — значит, он право имеет. Очень многие так подозревают, в общем, до сих пор. Поэтому для меня большевизм был неизбежной точкой. И большевики, конечно, были последней возможностью — так бы я сказал. Это не отменяет моих претензий к большевизму.
