Видите ли, в русской литературе революционеры изображены очень скудно, очень избирательно. Гораздо чаще там изображаются провокаторы. Потому что провокатор интереснее.
Понимаете, сотрудник охранки — довольно плоское явление. Революционер — такой, инсарского типа или эсеровского типа — при всей своей святости производит впечатление определенной мономании, определенной зацикленности на своих идеях и тоже некоторые плоскости.
Понимаете, я не помню ни одного сколько-нибудь привлекательного революционера в русской литературе, и реакционера тоже. Вот провокаторы бывают интересные. Двойные агенты бывают интересные. Тут неважно, реально ли то существующая фигура, как Гапон, или вымышленный персонаж, как провокатор у Савинкова.
Кстати, «То, чего не было» мне представляется лучшим романом о русской революции, о людях русской революции. При том, что у Савинкова вообще проза тоже довольна инфантильная, стилистически довольно подростковая. Но поэт он был настоящий и прозаик очень интересный. Ну, Савинков-Ропшин, который был как бы таким прототипом Савенко-Лимонова. Они очень похожи по основной своей эмоции — по вызывающему равнодушию к своей и чужой жизни. Причем своя еще вызывает какие-то чувства, а чужая ровно никаких — полная пустота.
Наверное, вот эти персонажи, которые не ощущают в себе нравственных границ, как не ощущал их Карамора у Горького — это персонаж, во всяком случае, вызывающий интерес. Как «Посторонний» у Камю. А образы революционеров в русской литературе либо состоят из сплошного очернительства, как у Писемского во «Взбаламученном море», как у Лескова в «Некуда», как практически у каждого русского традиционного или реакционного, или реалистического умеренного писателя.
Даже у таких людей, как Чехов, ничего не поделаешь, «Рассказ неизвестного человека» рисует их довольно примитивными. При том, что в нем есть и страсть, и благородство. Но всё-таки, их легальное существование страшно обеднено. Они люди подполья, у них нет реальной жизни. Поэтому и любовь их имеет характер мученичества, аскезы. И деятельность их нам неизвестна — мы они вынуждены догадываться.
Поэтому положительных или сколько-нибудь интересных образов революционеров мы не находим. Большинство, как Достоевский, видели бесовщину русской революции, но не видели ее святости. Исключение составляет Степняк-Кравчинский, который в «Андрее Кожухове» попытался изобразить революционеров гармоничными и милыми людьми. Или Горький в «Матери». Ничего не выходит — они всё равно неживые.
Единственный большевик у позднего Горького — Кутузов в «Жизни Клима Самгина» — наименее убедительный герой. Вот что-то с характером революционеров получается не то. Гиппиус, может быть, была права, что они современные сектанты. А сектантство вряд ли дает такие яркие образцы. Кстати, и в «Романе-царевиче» у Гиппиус тоже, признаться, ничего особенно интересного.
А провокаторы — да. Провокатор — это фигура, которая русской литературе традиционно интересна своей сложностью, амбивалентностью, полным непониманием героя, на чьей стороне в данный конкретный момент. Когда он предает, он ощущает это как предательство, или в нем действительно две души? Азеф был агентом охранки или агентом эсеров? Он этого не знал. Ему нравился процесс игры.
