Для меня ключевой момент здесь — конечно, Тургенев. Я читал к его двухсотлетию довольно большую лекцию студентам, в том числе и американцам. Когда вы будете им рекомендовать Тургенева, объясните, что Тургенев как человек вообще более тонкий и более, если угодно, душевно деликатный, чем Толстой и Достоевский, он фиксируется на явлениях тоже гораздо более тонких и в каком-то смысле гораздо более интересных, чем то, что привлекает Толстого и Достоевского. Для него страшная природа человека — это уже sine qua non, непременное условие, это то, без чего нельзя. Он уже это принял. И он идет дальше и шире. Он размывает границы прозы. Он ищет синтез прозы и поэзии.
Социальное Тургенева не волнует вообще, его волнует психологическое, гендерное, проблема сильной женщиной и слабого мужчины. Кроме того, он раскрывает в «Дыме», как мне кажется, главный русский соблазн. Вот этот образ России, который там дан, Ирина Ратмирова, такая сильно усовершенствованная княгиня Р. из «Отцов и детей»,— это тоже Россия, которая заставляет человека, что называется, приникать к своим прелестям, а после высасывает его и выбрасывает. Это очень русское явление. И у него модель отношения к этой женщине (кстати говоря, модель отношения к России), она у него задана замечательно. Если ты художник, ты можешь черпать в ней вдохновение; главное — вовремя соскочить, вовремя полюбить что-то другое. А если ты просто обыватель, то тебе вообще нечего делать рядом с ней. Она, конечно, заставит тебя испытать сильные чувства, но и заставит тебя совершать явные злодейства. Помните, Литвинов из-за Ирины бросил же свою прекрасную Татьяну и вообще сбился с панталыку, не поехал в село, не поехал в это родное свое сельцо, в имение поднимать сельское хозяйство, а бросился в омут. В этом-то и есть… Ну, слава богу, метафорический, потом у него все уладилось.
Проблема в том, чтобы увлечение роковой женщиной или роковой таинственной страной с мистическими позывами, проблема в том, чтобы его дозировать — ну, как бы воспользоваться змеиным ядом в гомеопатических количествах, то есть суметь взять все прекрасное, что есть в этой системе, и избавиться от всего ужасно, суметь как-то победить вот этот морок. Понимаете, Россия страшно привлекательна, но с тем, кто её привлечет, и с тем, кого привлечет она, она поступит, как цветок росянка. Ну, это тургеневская концепция, и надо её иметь в виду.
Попытайтесь также объяснить тургеневскую концепцию из «Муму»: для того чтобы стать свободным, надо убить в себе душу. Собака — как метафора души. Наконец, поясните им, что именно Тургенев — отец русской мистической новеллы, которая до него, несмотря на отдельные блестящие образцы, так и не превратилась в школу. А для Тургенева мистика — это именно средство погружения в мистическую убийственную таинственную суть любви. В общем, есть очень много привлекательных черт в тургеневской прозе.
Ну а Чехов… Просто объясните этим друзьям, вашим студентам, что Чехов открыл литературу абсурда, что до него абсурдистской, трагикомической и даже трагифарсовой литературы не было. Но потому и так оптимистична эстетика этого абсурда, что рядом с человеческим мельтешением, совершенно насекомым по сути, установлен могучий источник света. И этот источник внушает неумирающий исторический оптимизм. Я думаю, что это главное утешение читателей Чехова.
