Мне кажется, что «Записки сумасшедшего» – очень украинское произведение именно в том смысле, что безумие – это высшее состояние ума. Это «божевiльний», а «божевiльний» – это находящийся в божьей воле. Я помню, мне как-то Виктюк это объяснял: почему мы называем сумасшедших божевильными? Потому что у сумасшедшего нет своей личности, он находится в божьей воле и трактует божью волю, и Господь как бы говорит его устами. Блаженны безумцы. Потому что, как сказано в Акафисте Ксении Блаженной (Петербургской): «Безумие мира мнимым безумием поверяла». Если угодно, так.
Я думаю, что «Записки сумасшедшего» – это записки о том единственном бунте, который может себе позволить Поприщин. Да, это человек с великим поприщем потенциальным, но это человек попранный. Его фамилия очень многое обозначает, это важно. Мне кажется, что «Записки сумасшедшего» – это в каком-то смысле книга о превращении героя в поэта. Там же весь предпоследний кусок – «дым, туман, струна звенит в тумане, слева – Италия, справа – горы, не мой ли там дом, маменька стоит на крыльца, маменька, пожалей своего сына, урони слезу на его больную голову», – это же без слез читать нельзя. И сразу же, после этого высшего взлета: «Знаете, что у алжирского дея под самым носом шишка?
Я думаю, что Гоголь, как и везде, здесь исходил из высоких европейских образцов, которые он нарочно пародировал, снижал, опошлял. Ведь в планах первоначальным названием было «Записки сумасшедшего музыканта». А поскольку он еще и читает переписку двух собачек, понятно, что это отсылает к дневника крейслеровского кота. Пока музыкант Крейслер сходит с ума, его кот, как ему кажется, пишет дневник. А здесь это Меджи и Фидель, «преданность», как называют иногда болонок. Это, конечно, прямая отсылка, почти копипаст. Не зря же Гоголь называл Шиллером и Гофманом подручных у петербургского мастера. Такие подмастерья.
Я думаю, что для Гоголя пародирование чужих великих мифов незаметно стало второй натурой. Так, «Мертвые души» пародируют «Одиссею», так, «Тарас Бульба» не пародирует, а травестирует некоторые моменты христианства, христианских текстов. У Гоголя же постоянно сидит это высокое передразнивание, высокая вещь, переводящая оригинал в иной контекст, но не унижающая его тем самым.
