Цой слишком отчётливо эволюционировал, так сказать, в сторону героя сериалов — даже не сериалов, а таких вот, знаете, гонконгских боевиков и вообще такого боевого кинематографа, кинематографа Шаолиня. «Игла» ещё была эстетским произведением. Образ Цоя, каким он виделся посетителям заплёванных видеосалонов, а именно они и составляли тогда большую часть аудитории,— это образ такого русского Брюса Ли. Нашлось бы у него достаточно силы этому противостоять, тем более если он перешёл работать под эгидой Айзеншписа (человека, очень хорошо разбиравшегося в поп-культуре)? Я не знаю. Мне представляется, что Цой находился на распутье.
У Валерия Попова в одном рассказе есть замечательная фраза. Он видит женщину, сбитую машиной, и по её сбитым каблукам, по пыльной обуви видит, что её защита прохудилась, причём прохудилась когда-то давно. Эта фраза, это выражение — «прохудилась защита» — очень точное, и тем, кто понимает, не надо объяснять.
Мне кажется, Цой погиб, потому что его защита прохудилась, потому что в какой-то момент он оказался слишком доступен разного рода дельцам (среди которых, кстати, Айзеншпис был ещё сравнительно цивилизованным человеком, как мне кажется). Тиражирование его образа превысило, мне кажется, всякого рода нормы.
Это вообще, надо вам сказать, был очень кризисный период для русского рока. Надо было обладать внутренней культурой и спасительной иронией БГ, чтобы через это пройти без травм. А каково пришлось Башлачёву, например, который просто год находился в тяжелейшем кризисе и, кроме несохранившейся песни «Архипелаг гуляк», ничего не написал? Мы не знаем, какие драмы происходили у него внутри. Весь русский рок вышел из этого с огромными потерями. Или надо было обладать действительно абсолютно бойцовским темпераментом Шевчука, этого великолепного агрессивного очкарика, удивительно сочетающего и тонкую интеллигентность, и абсолютную безбашенность. Видимо, просто Цой испытывал некий кризис, достаточно тяжёлый. В этот момент человек, как правило, становится беззащитен перед всякими тёмными силами.
