К чему стремится человек, тут неважно. Тут важно, Создатель не отвергает ли его. В фаустианский период русской литературы Создатель смотрит на человека как на талантливого зэка. Потому что идея завета человека с Богом, идея союза человека с Богом — назовем вещи своими именами — была разрушена. Разрушена она была после вознесения Христа — воскресения и вознесения. Он обещал, конечно, второе пришествие, но когда оно будет, мы не знаем. Мы знаем, что завет человека с Богом не состоялся. Человечество отвергло Бога. Ну хорошо, тогда вот вам дьявол, вот вам Мефистофель.
Чем заканчивается союз с дьяволом, мы видели в ХХ веке. Поэтому человечество трудно и медленно возвращается к идее завета с Богом. Но удастся ли уговорить Господа, большой вопрос. Я поэтому так и жду продолжения «Гарри Поттера», что «Гарри Поттер» — это такая самая убедительная пока попытка вернуться на путь трикстерского мифа. Но услышит ли Господь? Знаете, как у Житинского было точно сказано: «Христос смотрел на нас со странным выражением. Было не совсем понятно, нужна ли ему это паства». Вот как бы припали обратно: «Господи, научи», а он, может быть, уже настолько разочарован, что не очень-то и хочет.
"Знаете, как у Житинского было точно сказано: «Христос смотрел на нас со странным выражением. Было не совсем понятно, нужна ли ему это паства». Вот как бы припали обратно: «Господи, научи», а он, может быть, уже настолько разочарован, что не очень-то и хочет." Хочется сильно возразить. И вот почему. Такое высказывание звучит эффектно, но оно держится скорее на эмоциональной интонации, чем на богословской или логической состоятельности. Есть несколько направлений возражения. Во-первых, в христианской традиции образ Христа принципиально несовместим с идеей «разочарованного Бога», утратившего интерес к людям. Центральный мотив Евангелия — не разочарование, а жертвенная и настойчивая любовь к человеку, несмотря на его слабость и повторяющиеся ошибки. Если допустить, что Христос «устал» от паствы и больше не хочет её, то это подрывает саму идею благодати: тогда спасение зависело бы не от неизменной любви Бога, а от его настроения. Во-вторых, здесь происходит подмена перспективы. Человеческое разочарование переносится на божественное. Люди действительно склонны уставать друг от друга, терять доверие, разочаровываться. Но классическая религиозная мысль как раз и настаивает, что Бог — не увеличенная копия человека. Приписывать ему психологию обиженного или выгоревшего наблюдателя — значит антропоморфизировать его до уровня, который сама же религия отрицает. В-третьих, сама фраза «нужна ли ему эта паства» логически проблемна. В христианстве Бог не «нуждается» в людях в утилитарном смысле. Отношение не строится по принципу взаимной выгоды («мне выгодно — я с вами»), поэтому и разочарование в стиле «не оправдали ожиданий — ухожу» выглядит неуместным. Любовь, о которой говорит Евангелие, как раз и определяется тем, что она не обусловлена успехами объекта. Наконец, это высказывание можно критиковать и как риторический жест. Оно создаёт драматический эффект отчуждения («мы зовём — а нас, возможно, уже не хотят»), но не предлагает выхода, кроме пассивной тоски. Между тем религиозная традиция, наоборот, настаивает на активном ответе человека — покаянии, изменении жизни, усилии навстречу. И в этом контексте идея «Бог уже разочаровался» скорее демотивирует и парализует, чем проясняет. Иными словами, подобная интерпретация больше говорит о внутреннем состоянии автора или эпохи — о чувстве утраты смысла и доверия, — чем о самом христианском понимании Христа.