Сказал недавно Мединский (и это тот редкий случай, когда я с Мединским согласен), что дети наши страшно недозагружены; школьник должен быть занят в школе лучше бы до 9 вечера. Да, я с этим совершенно согласен — не потому, что я пытаюсь избавить себя от заботы о детях. Хотя мне представляется, что действительно родители не должны уделять детям слишком много времени, иначе получится пеленание по рукам и ногам. Они должны общаться… Вот как я говорил о Цветаевой, о её материнской программе: общение с родителем должно быть праздником. Конечно, моя бы воля — я бы проводил со своими детьми всё свободное время и вообще всё время. Но боюсь, что дети бы сбежали от такой жизни очень быстро.
Я полагаю, что школьник действительно должен проводить большую часть времени в работе, в учёбе. И, конечно, он недозагружен у нас чудовищно, потому что он изучает тьму идеологических предметов, но он не знает классические языки, он очень плохо знает историю науки и методологию науки. Сейчас нужно давать не факты, факты можно взять из Интернета. Сейчас нужно давать методологию, умение, как в системе Дьюи, «знать, где взять». Мне представляется, что, во-первых… Вот две вещи, которые, безусловно, назрели. Даже три.
Первая. Мы всю жизнь говорили о дифференцированном обучении, но так к нему и не перешли. Нам, безусловно, надо отказаться от универсализма, по крайней мере в старшей школе. Начиная с седьмого-восьмого класса, нужно только углублённое изучение тех или иных предметов: углублённое изучение физики и математики, углублённое изучение химии и биологии, естественных наук. И, безусловно, гуманитарные классы, тем более что сейчас гуманитарные науки во всём мире развиваются опережающими темпами. Конечно, не нужно в Пушкина вбивать квадратные уравнения, не нужно Шостаковича заставлять беспрерывно подтягиваться или изучать химию. Нужно дать начатки знаний и посмотреть, что ребёнок выберет. Это первое, что нужно.
Второе. Нам нужно, мне кажется, больше интернатов. Это не моя мысль, это мысль Пушкина, который в записке «О народном воспитании» писал, что больше всего ребёнка развращает разница между тем, что он видит в школе и чему его учат в школе, и тем, что он видит дома. Пушкин был лицеист и как таковой исходил из собственного опыта. Лицей — это русская педагогическая утопия. И я полагаю, что из лицеев выходят гении. Да, в лицеях есть и травля (как травили Кюхельбекера), в лицеях есть, безусловно, все минусы коллектива.
Я продолжаю настаивать на том, что идиллия Стругацких, идиллия Полудня — это всё-таки оптимальное время и оптимальная трата учебного времени. Жизнь в интернате, как в интернате Колмогорова, как в новосибирской ФМШ, мне кажется, способствует… Ну, как «Гарри Поттер». Понимаете, утопия «Гарри Поттера» ведь очень советская, но она, конечно, и восходит к английской закрытой школе.
Мне представляется, что все дети должны иметь право выбора. Если они хотят жить в таком Хогвартсе, они могут там жить. Права ребёнка надо уважать. Если нет — пусть они получают домашнее воспитание. Потому что современная школа — это компромисс: ребёнок не в школе и не дома. И отсюда двойная мораль: в школе — одно, дома — другое. «То, что видит дома человек,— пишет Пушкин,— как правило, его развращает». И действительно это так. Поэтому либо домашнее обучение или обучение, по крайней мере, по минимуму заставляющее ребёнка социализироваться… Такие люди есть. Я сам, в общем, не большой любитель социума. А есть, с другой стороны, дети, которые в коллективе формируются гораздо лучше. Тогда — вариант лицея: домой на каникулы. Мне представляется, что американский кампус или английская закрытая школа — это замечательная школа жизни.
Третья вещь, которую надо сделать,— сращивать высшее и среднее образование. То, что в школе (во всяком случае, в старших классах, начиная с восьмого) должна преподавать университетская профессура, для меня совершенно очевидно. Я сторонник того, чтобы делать, как в Японии, где ребёнок, попадая в детский сад, уже становится на путь служения корпорации. Может быть, это плохо, но во всяком случае он уже знает своё будущее и примерно прикидывает, в какой области он будет развиваться. Если школьник с самого начала будет знать, на какую профессию он ориентирован, и получать соответствующую профессиональную подготовку, мне кажется, это будет началом настоящей профессионализации.
Да, вы правы (многие об этом спрашивают), профессионализация русского общества на низком уровне сегодня. Скрытая безработица — 70—80%. Это те люди, которых учили одному, а занимаются они другим. Ну так зачем им, простите меня, просиживать штаны в вузе, если они учатся не тому? Почему им сразу не выбрать дело, которым они могли бы заниматься? Но беда в том, что в России действительно остались очень немногие профессии: сосать нефть из трубы и охранять сосущих. Мне представляется, что нужно всё-таки это разнообразить.
Абсолютно прав Ливанов. Всегда мне приятно поддержать профильного министра, и в этом нет никакого подхалимажа. Со многим согласен из того, что он делает и говорит, ещё начиная с его замечательной статьи «Шесть мифов Академии наук» вместе с Гуриевым и Севериновым. Он абсолютно прав в том, что нужен второй язык. Да, действительно. А лучше бы классические языки. Я думаю, обязательно латынь необходима школе. Дети не знают половины знаменитых латинских крылатых выражений и очень многое в книгах классических не могут из-за этого понять. Безусловно, нужен второй язык. Второй язык, как мы помним,— это вторая голова. А третий — так это ты вообще превращаешься в дракона. Это всё необходимо.
Более того, я полагаю, что школе, школьнику нужна своя газета. В школе она обязана быть, чтобы формировать не просто журналистов, а чтобы формировать у школьников способность критиковать. Ведь нормальная газета… Я помню, что у нас в «Золотом сечении» одно время выпускался школьный журнал с демонстративным названием «Маргинал». Он рассказывал о том, что плохо в школе. Если не будет школьной самокритики, если школьная газета будет просто перечнем удач и разговоров о том, как всё у нас хорошо,— это никому не нужно. Школьная газета должна будоражить умы. В идеале она должна продаваться, чтобы дети её покупали.
Школе нужна своя валюта. У Корчака была такая, и это, в общем, работало. Мне вообще кажется, что с Корчаком случилось то, что его героическая биография совершенно заслонила его учение, а ведь учение-то его гениальное. И книги его про Матиуша Первого гениальные, и книжка «Волшебник Кайтусь». Я помню, когда я начал читать Корчака в детстве, меня поразил уровень этой прозы. Мне было лет восемь, но я был поражён, как серьёзно этот человек с нами, детьми, разговаривает. Я считаю Корчака величайшим педагогом XX века. Его степень доверия к детям привела к тому, что в конце концов Корчак оказался фактически свергнут собственными детьми. Но, тем не менее, я думаю, это был тот результат, которого он хотел. Как Хрущёв говорил: «То, что вы меня, бескровного, убрали — это и есть результат моей работы». Я считаю, что Корчак был великий мыслитель. И то, что он предлагает детям в школе такую форму самостоятельности…
Кстати, посмотрите, ведь большинство великих русских педагогов как раз занимались интернатами. Сорока-Росинский со ШКИД, совершенно забытый Пистрак, Блонский — это всё люди, которые… Вообще опыт МОПШК безумно интересен. Прочтите, скажем, гениальную повесть Александра Шарова «Повесть о десяти ошибках» — и вы увидите, как под руками у педагога просто лепится этот класс, этот живой коллектив. Кстати говоря, Сорока-Росинский не просто так же возглавлял ШКИД (Школу имени Достоевского). Многие психологические эксперименты, которым он подвергал детей, заставляют вспоминать о Достоевском. Это тоже своего рода невротизация, но посмотрите, какие первоклассные люди выходили оттуда.
И бабушка моя училась тоже в такой же школе, в школе-коммуне. Она абсолютно модернистская по меркам XX века. Это было безумно интересно. О своих синеблузых постановках она мне рассказывала с величайшим интересом, она помнила малейшие детали их школьных постановок и концертов. Ребёнок должен жить в интенсивной творческой среде, где всё не ограничивается преподаванием, где они сочиняют. Для этого нужно время вне учебного процесса.
Кроме того, я считаю, что школе нужно бы иметь собственное производство — что-то вроде знаменитого школьного завода «Чайка», что-то вроде макаренковского «ФЭДа». Дети должны что-то делать. Гуманитарии пусть делают газету, пусть они устраивают свой театр. Но это должен быть театр профессиональный, с костюмами, в который они могли бы продавать билеты и за этот счёт школу как-то поддерживать. Пусть это будет собственный музыкальный ансамбль. Школа должна всё время непрерывно что-то производить. Фильмы снимать. Мне кажется, что если школьники снимают фильм вместе, если они пробуют профессии (пишут вместе сценарий, находят оператора, пишут музыку), то это самая лучшая школа — школа производства.
И у меня есть сильное подозрение, что современная российская школа не использует и десятой части того очень серьёзного резерва, того замечательного интеллектуального багажа, который у неё есть. Для этого достаточно почитать Сухомлинского, для этого достаточно внимательно почитать Макаренко. Да что там говорить — есть Песталоцци в конце концов, есть классика. Мы этого всего не читаем. Поэтому я с таким ужасом смотрю на современный урок, где происходят скучные лекции и скучные опросы.
Назрели новые, совершенно другие формы. Вспомните, как в 30-е годы в школе активно работали такие методы, как суд над литературным героем. Вспомните суд над Евгением Онегиным, описанный, кажется, Кавериным. Это тоже замечательная практика. Я помню, как у нас Женька Басовская (дочь знаменитой Натальи Басовской и сама замечательный историк) устраивала на Журфаке суд над Франсуа Вийоном, как все готовились, как все жили этим просто и какую огромную аудиторию мы на это собрали.
А можно точно такие же суды устраивать над Городничим — как я, помнится, устраивал в классе, и мне класс очень убедительно доказал, что иначе управлять этим городом Городничий не мог, он работал единственно возможным образом. К тому же один мальчик очень доказательно начал рассказывать: «Там же сказано: «От нас хоть трое суток скачи, ни до какой границы не доскачешь». Но это же не значит, что враги дремлют. Всё равно город находится в осаде». Это очень интересная мысль.
Так вот, что мне кажется ещё чрезвычайно важным. Мне кажется, что школа должна быть деидеологизирована — в том смысле, что там не надо преподносить догмы. Нужна дискуссионная форма подачи. Или метод Кузина, например, когда слева тезис, а справа его цена — цена вопроса в человеческих жизнях. Или метод Троицкого, когда четыре разных освещения ситуации, но ни одной дидактической в учебнике. Или метод Шаталова, когда дети сами пишут конспект предыдущего урока (он работает и в физике, и в гуманитарных дисциплинах). Мне кажется, надо разнообразить методы подачи материала, и разнообразить их потому, что современный ребёнок на самом деле перерабатывает гораздо больше информации, готов к переработке гораздо большего количества информации.
Я вам скажу, что вырастить гения не так уж трудно. Есть хорошие, достаточно жестокие педагогические приёмы, с помощью которых можно стимулировать ребёнка. Эти приёмы не могут быть не жестокими. Вы говорите: «А как же страх?» А вы вспомните, как в «Бессильных мира сего» разбудили Вадима. Как его разбудили, вот этого героя? Пока ему пальцы щипцами не зажали, в нём талант не проснулся. Это, конечно, жестоко сказано, но Борис Натанович — жестокий писатель.
Так вот, я согласен, что в детях можно разбудить гениальность. Проблема, на мой взгляд, сегодня в одном — в том, что современному обществу гении не нужны.
