Вот понимаете, в своё время Пульхритудова на журфаке (Елизавета Михайловна), она задала нам вопрос: «Что предопределяет бродячесть сюжета? Почему тот или иной сюжет становится бродячим?» У меня появилась тогда довольно, так сказать, и до сих пор меня занимающая мысль о том, что для этого сюжет должен быть амбивалентен, то есть он должен предполагать вчитываемость различных концепций в одну и ту же сюжетную рамку. Ну, классический пример — я тогда, собственно, и рассматривал его, у меня был такой доклад «Три «Крысолова» на хамельнском сюжете о крысолове. Ну, я рассматривал Грина, Цветаеву и пьесу Слепаковой «Флейтист». Мне кажется, что Крысолов выступает иногда символом добра, иногда — символом зла, а иногда — амбивалентной, как у Цветаевой, музыкой, которая может выступать спасительной, а может, и погубительной. Эта музыка вдохновляет и крыс, которые ради романтических соображений пришли на город, и детей, которые ради таких же романтических соображений — ну, предсказан бунт детей [19]68 года — уходят из города в реку.
Это именно предполагает возможность совершенно разных прочтений мифов. Ну, Гейне прочел его в стихотворении «Серые [Бродячие] крысы» и так далее. Так вот, Дон Гуан именно потому и стал бродячим сюжетом, что он предполагает возможность принциапиально разных трактовок. Он, может быть, как у Пушкина… вот, кстати, у Пушкина — самый амбивалентный Дон Жуан, самый разный. С одной стороны он поэт, сочинивший стихи для своей Лауры. Он — замечательный, значит, такой бретёр, дуэлянт, человек отважный. С другой — он циник, развратник, и можно сыграть его и так и сяк. Можно сыграть его поэтом, как Высоцкий, который увлекается и сам верит каждый раз, что он любит впервые, любит, как в последний раз. Это распространенная трактовка. А можно сыграть его — такого я не видел ни разу, я все мечтаю поставить такого «Дон Жуана»,— можно сыграть его омерзительным развратником, которого очень возбуждает идея заняться сексом при трупе, при Доне Карлосе. И Лаура ему как раз говорит с явным подмигиванием, таким: «Постой! При мертвом? Что нам делать с ним?» Я и Лауру хотел бы видеть такой толстой, вульгарной,— ну как Нана. Понимаете, ведь Нана — она хотя и красавица, но это разлагающаяся Венера, что подчеркивает Золя все время. Такой символ грязи жирной, жирной грязи, окутывающей Париж.
Мне кажется, что Дон Жуан Фриша, например, в пьесе «Дон Жуан, или Любовь к геометрии», он несколько сродни Казанове в фильме Феллини, потому что там все заставляют Дон Жуана (в данном случае, Казанову) беспрерывно заниматься любовью, а ему это надоело, у него есть идеи государственного устройства. А он обязан постоянно соответствовать своему имиджу, который ему самому глубочайшим образом противен. Я, кстати, «Казанову» люблю больше всего позднего Феллини, больше всего даже, больше, чем «Корабль плывет», ну, потому что когда его привезли в Москву и показывали три дня в МДМ, я три дня подряд ходил его смотреть, будучи совершенно потрясен этим произведением.
«Дон Жуан, или Любовь к геометрии» — это история, собственно, о том, как Дон Жуан любит совсем другое, совсем не это, совсем не секс, а интересуют его гораздо более серьезные вещи — великие абстракции. Но приходится ему соответствовать имиджу. Была пьеса «Донья Жуанито», не помню чья. «Дон Жуан» Мольера — ясно совершенно —отвратительный и растленный тип. «Дон Жуан» Байрона — революционер, скептик и при этом уже пошляк. Т.е. это такой вырождающийся Чайльд-Гарольд, и Байрон чувствует это вырождение. Поэтому его поэма, роман в стихах, откровенно насмешлива и мизантропична. То есть сама амбивалентность этого образа, она предполагает возможность бесконечного варьирования этого сюжета, и для меня все-таки он прежде всего отвратителен. Как для Мериме в «Душах чистилища». Хотя в «Душах чистилища», если помните, рассматривается как раз вариант, что Дон Жуан был великим праведником, который так сильно каялся в своих, ну собственно, немногочисленных грехах, что он предложил, попросил похоронить его у входа в церковь, дабы каждый входящий попирал его ногами. То есть великим грешником назвал себя он сам, в реальности он был довольно скучным человеком, вот таким, я бы сказал, да, действительно аскетом. И вот эта версия довольно элегантная. Кстати говоря, очень симпатичная история про Дон Жуана [нрзб.] есть в одной из семидесятнических пьес Радзинского, где Дон Жуан — как раз романтический, трагический, высокий характер, попавший в советский быт, и там, значит, жесточайшим образом обруганный и низведенный, курощённый.
