Да я бы не сказал, что он стоит особняком. Проблема в том, что людей его поколения, да и собственные его тексты мы знаем очень мало. Пропал роман «Странники ночи», пропало огромное количество стихов. Он чудом восстановил «Розу Мира» перед смертью.
Андреев принадлежит к поколению, которое было не просто выбито (он участвовал в войне и мог много раз не вернуться оттуда), но к поколению, которому грубо заткнули рот. Он ровесник Благининой, он ровесник Тарковского и Штейнберга. Это поколение было загнано в переводы, либо сидело, либо молчало и писало всю жизнь в стол. Поэтому самое удивительное, что контекст андреевского творчества, метафизики вот этой, из которой, на мой взгляд, выросла потом гораздо более примитивная метафизика Мамлеева, – этого мы не знаем. Ведь Андреев был не один, он был в кружек. И Алла Андреева создавала такие кружки после его смерти, потому что помнила эту среду. Они познакомились-то еще до войны.
И Андреев был одним из многих московских метафизиков, о которых так замечательно пишет сегодня Наталья Громова в «Потустороннем друге», имея в виду, скажем, Мирович, да многих. Для меня как раз Андреев – это представитель замечательного поколения 1910 года (он родился чуть раньше), но это поколение не успело ни созреть, ни сформироваться. Для меня он огромный писатель, и поэт гениальный. Это я могу сказать без всякого преувеличения: Даниил Андреев – гениальный поэт. Это тот случай, когда природа на детях не отдохнула, а расцвела.
Кстати, если бы Леонид Андреев задумал бы писать стихи, то, может быть, он делал бы это более органично, чем его проза и драматургия. Стихи просятся там, и стихи могли бы быть. Я подумал: дали бы какую-то огранку его безразмерному, лишенному вкуса и гармонии дару. Он мог бы благодаря стихам как-то вогнать себя в рамки. Пушкинский роман стихах потому и удался так блистательно, что поэзия задает грани, формы. Именно поэтому таким безнадежным мероприятием стал набоковский перевод – получилась изящная, но пустая проза. Вся искра «Онегина» высекается из столкновения поэзии и прозы. Как правильно сказала Берберова: «Пушкин превознесен и поколеблен».
Если переписать стихи Пастернака, они утратят и внятность, и смысл, и очарование. Поэтому набоковская концепция перевода – она только для узких специалистов, и то вряд ли. Возвращаясь к проблеме стиха и прозы, то Даниил Андреев был едва ли не единственным русским поэтом, кому стихи и проза (проза метафизическая, духовидческая) удавались одинаково хорошо. Я считаю, что и «Роза Мира» – абсолютно гениальный текст. Текст, может быть, того же жанра, что и фэнтези, но при этом абсолютно великий по композиции, по слогу и по прозрениям своим культурологическим. Были свои слабости у него, свои наивности, но то, что это увидено, а не выдумано, – это, по-моему, совершенно очевидно. Кроме того, я обожаю его стихи, прежде всего – «Ленинградский Апокалипсис». Весь поэтический, как он его называет, «ансамбль» «Русские боги» – это абсолютно великое чтение. Его эксперименты с гипер-пэоном (то есть даже не с четырехсложником, а с пятисложником): «О погибших и погибающих в катакомбах…» [«О триумфах, иллюминациях, гекатомбах…]. Я, может быть, прочту это вслух, потому что это уж очень здорово.
Для меня стихи Даниила Андреева с их скрежетом – это замечательный голос, трагический хор ХХ века. А ведь для ХХ века очень трудно найти размер. Поэтому этот как змея ползущий гипер-пэон. Андреев трудно запоминается, он именно физиологически труден. Но вообще весь ансамбль «Русские боги» – это потрясающе, конечно:
О триумфах, иллюминациях, гекатомбах,
Об овациях всенародному палачу,
О погибших
и погибающих
в катакомбах
Нержавеющий
и незыблемый
стих ищу.
Не подскажут мне закатившиеся эпохи
Злу всемирному соответствующий размер,
Не помогут —
во всеохватывающем
вздохе
Ритмом выразить,
величайшую
из химер.
Ее поступью оглушенному, что мне томный
Тенор ямба с его усадебною тоской?
Я работаю,
чтоб улавливали
потомки
Шаг огромнее
и могущественнее,
чем людской.
Чтобы в грузных, нечеловеческих интервалах
Была тяжесть, как во внутренностях Земли,
Ход чудовищ,
необъяснимых
и небывалых,
Из-под магмы
приподнимающихся
вдали.
За расчерченною, исследованною сферой,
За последнею спондеической крутизной,
Сверх-тяжелые,
транс-урановые
размеры
В мраке медленно
поднимаются
предо мной.
Опрокидывающий правила, как плутоний,
Зримый будущим поколеньям, как пантеон.
Встань же, грубый,
неотшлифованный,
многотонный,
Ступенями
нагромождаемый
сверх-пэон!
Не расплавятся твои сумрачные устои,
Не прольются перед кумирами, как елей!
Наши судороги
под расплющивающей
пятою,
Наши пытки
и наши казни
запечатлей!
И свидетельство
о склонившемся
к нашим мукам
Уицраоре, угашающем все огни,
Ты преемникам —
нашим детям —
и нашим внукам —
Как чугунная
усыпальница,
сохрани.
Совершенно гениальная поэзия! Кстати говоря, она движется в том направлении, которое предугадал Брюсов, а Даниил Андреев – ученик Брюсова. Вот это – «Миллионы, миллиарды, числа не выговариваемые», это поздний Брюсов… Знаете, поздний Брюсов как тот музыкант Лемм у Тургенева в «Дворянском гнезде». Он что-то ищет, что-то слышит, но нащупать не может. Это такая гигантская лаборатория. А вот гармония, которая вышла из этой лаборатории, – это сделал Даниил Андреев.
«Гиперпэон» – это одно из самых величайших стихотворений в ХХ веке. Да проза его тоже замечательная. Как бы вы ни относились к «Розе Мира» – даже если все это вам кажется бредом, – это бред самый значительный и самый, наверное, талантливый.
