Войти на БыковФМ через
Закрыть
Литература

Что вы можете рассказать о повести «Вий» Николая Гоголя?

Дмитрий Быков
>100

«Вий» – самый сложный текст из Гоголя. Завещание Гоголя украинской национальной литературе состоит именно в возвращении к ползучему реализму. Вероятно, есть вещи, которые с помощью традиционного реализма отобразить нельзя. Это или очень сильная страсть, или проклятие, или судьба. Или, условно говоря, такая вещь, как война. Потому что все попытки воспроизвести войну средствами традиционного реализма терпят такой ослепительный крах. У нас поэтому и нет никакой по-настоящему великой прозы о Великой Отечественной. Есть подходы к этому: есть гениальная проза Василя Быкова, есть тексты Гроссмана, проза Константина Воробьева, да много. Но все они не отвечают на вопросы, откуда это взялось и почему это было неизбежно.

Это не интерпретируется, не отмечается в рамках традиционного реалистического письма. Украинская литература всегда стояла на мифе, всегда к реализму относилась с подозрением или с презрением. И даже украинские соцреалистические романы (скажем, Павло Загребельного) всегда напоминали страшную или веселую сказку. И Коцюбинский, и Леся Украинка, и Василий Стус, – все главные украинские литераторы работают (да и живут, пожалуй) в пространстве мифа. И вот Дяченко, и Олди – это не совсем фантастика в общепринятом смысле, а это именно попытка соорудить новый национальный миф, именно потому что Украина в этом остро нуждалась. Она перепридумывала, переинтерпретировала себя. И, конечно, никакой украинской независимости, никакой украинской свободы не было бы без сознательного, глубокого, серьезного национального мифа, чем занималось и «расстрелянное возрождение» (в частности, Пидмогильный со своим «Городом»), чем занимался Олесь Гончар со своим «Собором», чем занималась почти вся украинская фантастика. И, конечно, без Дяченко и Олди немыслима была бы та новая Украина… Вообще, без Андруховича, без школы Андруховича, без Обушко…. Украинская литература без них была бы немыслима, и украинский национальный миф был бы немыслим.

Понимаете, ведь Украина всегда преодолевает реальность. Она, грубо говоря, умеет подняться выше этой реальности. Где, казалось бы, все обречено, где на вас нападает огромный, ни перед чем не останавливающийся, с неограниченными ресурсами сосед. Причем сосед, готовый на все. А потом вдруг выясняется, что готов-то он на все, а может очень немногое. Так получилось, что Украина не живет в пространстве такого экономического или социального детерминизма. Она детерминирована исключительно своим самосознанием, своей самооценкой, своим национальным мифом, но никоим образом не материальными обстоятельствами. В этом, конечно, огромная заслуга серьезной украинской фантастики.

Я потому не говорю об Олди столь подробно, потому что и их Ойкумена, и их античный миф, и последние тексты на материале войны, и стихи, – все это довольно большое и довольно серьезное пространство, о котором надо говорить с большим знанием дела. Мое дело здесь – констатировать, что украинская социальная фантастика и украинский социальный миф был главным средством защиты от реальности. Это и у Любко Дереша есть, безусловно, и у многих авторов новых. Это попытка превратить свою жизнь не скажу в страшную сказку, но, по крайней мере, в проявление бесконечной свободы, воли. Гоголь  показал, что украинское сознание и украинская душа противится тому скучному подходу к вещам, который он сам же высмеял в «Петербургских повестях». Гоголь честно до какого-то момента творил национальный миф, а с какого-то момента решил разрушать реализм. Он решил показать, что ползучий реализм в его примитивном виде  – это не высшая форма развития литературы, а скучная. «Скучно на этом свете, господа!». Вот социальный реализм – это «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». А великая мифологическая традиция – это «Тарас Бульба», это «Ночь перед Рождеством», это «Страшная месть».

Если переходить от украинской фантастики к ее истоку. Что такое «Вий»? Вообще, «вий» по-украински – это «веко». И вся повесть построена как повесть о зрении; о том, что дикая, сверкающая красота – это страшная сила. Страшная, блистающая красота. О том, что если глаз твой соблазняет тебя, лучше тебе вырвать этот глаз. Вий – это, конечно, глаз, такое воплощенное зрение. Именно поэтому он увидел Хому. Это вообще гоголевская повесь о любви, классическая любовная история. Лучший эротический эпизод в русской литературе – это моменты, когда то Хома Брут скачет на Панночке, то Панночка на нем верхом. Иными словами, это, конечно, описание полового акта как он есть: это дикое, пугающее чувство, которое подступает к сердцу, образ русалки, матовые перси которой рисуются в воде. Это все романтическое, парафрастическое, скрытное описание секса. Это классическое лавстори, как ее мог изложить Гоголь. Вот это страшная сила любви, посмертной любви… Она полюбила Хому, и она забрала его из гроба.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
По какой причине у Николая Гоголя и Виссариона Белинского завязалась переписка?

Он возник, потому что Белинский не читал второго тома «Мертвых душ». Вот, понимаете, какая штука? У Михаила Эпштейна, очень мною любимого, у него есть очень зрелая мысль о том, что художника всегда можно уподобить беременной женщине. Надо очень его беречь. Потому что мы не знаем, что он родит, что там внутри. Мы не знаем будущей судьбы этого ребенка, но можем его изуродовать в утробе. Белинский реагирует на «Выбранные места…», и это понятно. Но вот, к сожалению, почти никто, даже Игорь Золотусский, предпринимавший попытки реабилитировать эту книгу, они не проследили соотношения, сложного соотношения между этой книгой и вторым томом «Мертвых душ».

Мне представляется, что второй том…

Зачем Николай Гоголь написал «Тараса Бульбу»?

Ну, естественным образом это такая попытка изобразить жестокий мир, жестковыйный мир отца, который ломают сыновья. Попытка как бы реинкарнации Гоголя — это Бабель, тоже на южнорусском материале, который написал ровно такую же историю Тараса Бульбы, только в функции Тараса там Мендель Крик, а вместо Остапа и Андрия там Беня и Левка. Это два сына, один из них более сентиментальный, другой более брутальный, которые пытаются в жестковыйный мир отца, довольно страшный, привнести какую-то человечность. Но ни у того, ни у другого это не получается, и они оба обречены.

Это такая попытка христологического мифа, попытка переписать христологический миф на материале Запорожской Сечи. Для меня,…

Как вы относитесь к роману «Бумажный пейзаж» Василия Аксенова?

«Бумажный пейзаж» – это такая ретардация. Это замечательный роман про Велосипедова, там героиня совершенно замечательная девчонка, как всегда у Аксенова, кстати. Может быть, эта девчонка самая очаровательная у Аксенова. Но сам Велосипедов не очень интересный (в отличие, скажем, от Малахитова). Ну и вообще, такая вещь… Видите, у писателя перед великим текстом, каким был «Остров Крым» и каким стал «Ожог», всегда бывает разбег, бывает такая «проба пера».

Собственно, и Гоголю перед «Мертвыми душами» нужна была «Коляска». В «Коляске» нет ничего особенного, nothing special. Но прежде чем писать «Мертвые души» с картинами русского поместного быта, ему нужно было на чем-то перо отточить. И…

Что бы вы порекомендовали из петербургской литературной готики любителю Юрия Юркуна?

Ну вот как вы можете любить Юркуна, я тоже совсем не поминаю. Потому что Юркун, по сравнению с Кузминым — это всё-таки «разыгранный Фрейшиц перстами робких учениц».

Юркун, безусловно, нравился Кузмину и нравился Ольге Арбениной, но совершенно не в литературном своем качестве. Он был очаровательный человек, талантливый художник. Видимо, душа любой компании. И всё-таки его проза мне представляется чрезвычайно слабой. И «Шведские перчатки», и «Дурная компания» — всё, что напечатано (а напечатано довольно много), мне представляется каким-то совершенным детством.

Он такой мистер Дориан, действительно. Но ведь от Дориана не требовалось ни интеллектуальное…

Почему в фильме «Сердце Ангела» Алана Паркера дьявол назначает детективу встречу в церкви? Есть ли здесь параллели с «Вием» Гоголя?

Знаете, честно вам скажу, для меня непонятна история с «Вием»: почему нечистая сила христианина да в церкви христианской задушила. У Новеллы Матвеевой стихотворение:

Как только подумаю о плачевной
Участи Хомы Брута,
Не столько великого грешника,
Сколько великого плута.

Это гениальное стихотворение, из «Закона песен». Вот как это получилось? Матвеева там дает свой ответ на этот вопрос. Для меня действительно «Вий» (я согласен здесь с Синявским, «В тени Гоголя») — самая загадочная повесть Гоголя. Я не понимаю, почему «Вий» в православной церкви чувствует себя свободным. Может быть, это какой-то отголосок древнерусского язычества, славянского…

Что для Николая Гоголя значит вопрос о присутствии зла в душе человека?

Это вопрос, который потянет на хорошую диссертацию. Гоголь же ориентировался на Гофмана прежде всего, вообще на немецких романтиков. Гофман и Шиллер — действительно такие два немца, которые у него выведены в качестве его подмастерьев. Для Гоголя, конечно, романтический вопрос о привлекательности, о соблазнительности зла, о бессмертии зла решается прежде всего эстетически. По Гоголю наиболее склонен к злу художник, потому что художник наделен высочайшей эмпатией и сопереживанием. Когда он интересуется злом, он в некотором смысле прививает его себе, как медик прививает себе оспу, чтобы проследить за симптомами и заразить ей болезни. Вот «Портрет». Художник доступен злу именно потому, что…