Для меня Ремизов – лучший русский прозаик Серебряного века, хотя конкуренция большая. Тут и Бунин, тут и Мережковский, тут и Гумилев с его критическими и прозаическими опытами (например, с совершенно гениальными «Веселыми братьями»), тут и Алексей Н.Толстой, и Замятин. Но для меня Ремизов – самый среди них непосредственный. Понимаете, я думаю, что Василий Васильевич Розанов как вдохновитель «Розановых писем» («Кукхи») уже имеет одну главную бесспорную заслугу перед литературой. «Кукха», конечно, гораздо лучше сделана, чем то, что Розанов писал сам.
Ремизов – это абсолютно великий писатель. Я не затрагиваю его как мыслителя, да и не думаю, что он мыслителем был. Я думаю, что он – первый русский экспрессионист; я думаю, что он – писатель невероятной пластической выразительности и изобразительной силы. Я думаю, что «Крестовые сестры», при всей их тягомотности, но она нужна: это книга, действительно выматывающая душу; – эта книга про Глотова и Маракулина из всех изображений маленького человека в русской литературе, русского юродства – самая мощная, самая трагическая.
Я жутко люблю Ремизова – и «Взвихренную Русь», и «Подстриженными глазами», и его обработки сказок, и его похабные сказки, например, про финик султана, и его мемуары, его литературные портреты, – все это для меня какое-то удивительное средоточие русского духа, русской души – сентиментальной, страдающей, уязвленной. Особенно мучительно мне, конечно, думать о слепом, уже старом Ремизове, который наизусть начитывает на известной записи кусок из «Вия». И слышен этот голос – сначала старческий, дребезжащий, но потом набирающий невероятную мощь. Вот Ремизов, читающий Гоголя, – это явление грандиозное. Для меня Ремизов – писатель, не имеющий себе равных по пластике и по интонационной, интимной убедительности, достоверности.
Пожалуй, всю его путаницу, многословие, филосемию в сочетании с юдофобией можно простить (хотя кто я такой, чтобы ему прощать) именно за интимность его интонации. Для меня именно проникновение в читательскую душу, вот этот разговор на тонкой, дребезжащей, болезненной ноте, на ноте одновременно жалкой и властной, покоряющей, – это для меня основа розановского обаяния, и, конечно, это есть и в Ремизове.
Но ведь Ремизов действительно не философ. Ремизов гораздо более беспомощен, он до конца дней оставался ребенком. Поэтому, собственно, и жена его, Серафима Петровна Довгелло, всегда казалась старшей по отношении к нему, всегда казалась не столько женой, сколько матерью. Ремизов в смешных дурацких кофтах, с его юродством, с его вечной полунищетой, с его раздачей орденов Обезвелволпала (обезьяньей великой вольной палаты), с его замечательными шутками литературными, адресованными то Блоку, то Пришвину. Лучший очерк о Ремизове – у Эткина в «Хлысте». Там душа его каким-то образом раскрылась. Да, это я очень люблю, конечно. Да и потом, Ремизов – он такой уязвимый. Я люблю, когда писатель не то чтобы жалок, а когда он не защищен.
