У меня довольно сложное отношения к скандинавскому детективу. Я никогда не понимал всех этих девушек с татуировками дракона. Я не понимал, что там хорошего. Но я понимаю, в чем новизна. Это реализация честертоновской мысли о том, что какой-то гранью своей личности сыщик должен близок к козлу, должен быть фриком. Как говорил отец Браун: «Все эти преступления я совершил сам». Но в своем воображении. То есть он должен быть немножко двойным агентом, немножко человеком вот с той стороны. Я думаю, что реализация этой идеи у Несбё и у остальных норвежских авторов, и датских, и шведских — везде, где я читал, я наблюдал эту близость сыщика, если не к фрикам, то к патологическим типам. Если раньше он был носителем, как мисс Марпл у Агаты Кристи, абсолютно старомодной морали, то уже Эркюль Пуаро немножко сдвигается, и он ведет себя далеко не всегда законопослушно. Не только в «Занавесе» речь, но и об «Убийстве в восточном экспрессе». Но в принципе, то, что Гарри Поттер является крестражем Волдеморта, это одно из главных открытий Роулинг, конечно.
Но почему Скандинавии, потому что, наверное, вообще это такой депрессивный довольно край. Край, где безумие является добродетелью, край такого крайне интенсивного модерна, самой интересной борьбы традиции, архаики и новизны, потому что, видите ли, ключевая фигура Ибсен. Дело в том, что скандинавская литература с ее депрессивностью и с ее определенной, конечно, меланхоличностью, она очень религиозна, она очень богоискательская. Дело в том, что детектив — это самый богоискательский жанр. Автор ищет не убийцу, автор ищет бога. И это, видимо, является в какой-то степени оправданием жанра.
