Знаете, великие лирики, как, например, Галактион Табидзе, они в принципе непереводимы. И я не очень знаю, кто переводим, потому что такие блистательные поэты, как Леонидзе, как Гаприндашвили. Ну, вот пытался Пастернак очень многих из них переводить. Видите, к сожалению, даже у Пастернака это перевод всё-таки пересказ сюжета. При том, что у него есть перевод изумительный из Валериана Гаприндашвили: «Море мечтает о чем-нибудь махоньком, // Вроде как сделаться птичкой колибри»,— если я не путаю. Это пленительная вещь совершенно! Но всё равно Пастернак пересказывает. А как можно Галактиона переводить, я вообще не понимаю.
Мне кажется, единственный более или менее переведённый грузинский автор, помимо Руставели, который имеет прекрасные переводы и Заболоцкого, и другие пересказы очень качественные. Но единственный поэт, более или менее переведённый,— это Николоз Бараташвили. Благодаря тому, что Пастернак тогда переживал какой-то невероятный духовный подъём. Он писал тогда «Доктора Живаго», и начал стихи из «Доктора». И он весь корпус Бараташвили, все тексты перевёл за три месяца. На этом он исписал себе правую руку, у него сухожилие повредилось, и нажил конъюнктивит. То есть и глаза, и руки — всё, что нужно писателю — у него в этот момент практически отказало. Но за три месяца он на невероятном душевном подъёме сделал вот эти гениальные переводы, из которых потом, кстати, образовались его собственные стихи с короткой строкой. И я думаю, что благодаря переводам из Бараташвили и из «Фауста» мы получили потрясающую пластичность формы в «Докторе Живаго», в стихах из «Доктора Живаго».
Вот переводы из Бараташвили действительно у него гениальные, а особенно «Екатерине, когда она пела под аккомпанемент фортепьяно»:
Струны рояля
Сопровождали
Наперерыв,
Словно хрустальный,
Плавный, печальный
Речитатив.
Вот это: «Силою всею // Муки моей». Ну, гениальный перевод, невероятный!
Я знаю от многих своих грузинских друзей, что грузинский стих в принципе непереводимые, и там совершенно другая система слогов. Ну, больше всего, например, шаири, которыми я немножко тоже баловался в последней книжке. Он похож на русский восьмистопный хорей, но всё равно ничего общего. «Мерани» в принципе непереводимые стихи. Мне кажется, что лучший перевод «Мерани» выполнил даже не Пастернак, а Юрий Грунин, замечательный поэт. Ну, трудно мне судить. В любом случае эти попытки для русской поэзии были необычайно плодотворны, и плодотворны в первую очередь потому, что развивают, расширяют её собственный арсенал.
