Я бы дорого дал, чтобы прочитать этот кинороман полностью, отрывки из него когда-то печатались в неделе. И это была хорошая история. Видите, дело в том, что хорошей книги о Пушкине (кроме, может быть, гершензоновской «Мудрости Пушкина», да и то она далеко не универсальна) у нас нет, не получилось ни у Ходасевича, ни у Тынянова. Они, кстати, друг друга терпеть не могли. Может быть, только целостная, восстановленная русская культура могла бы Пушкина целиком осмылить. А в расколотом состоянии Пушкина уже как-то и не поймешь: ведь это как в финале у Хуциева в «Бесконечности», когда герой в молодости и герой в зрелости идут по берегам реки. Сначала ещё могут друг друга коснуться, а потом эта река все шире, и им уже не дотянуться друг до друга.
Вот после условного раскола на западников и славянофилов, архаистов и новаторов, прогрессистов и ренегатов, так получилось, что у нас две составляющие эти в русской культуре ничем не объединены, а Пушкин — это фигура райской целостности. Как говорила та же Туровская: «Мир до грехопадения», до Вавилонской башни. Пушкин строил эту башню, а потом всех накрыло её обломками. Поэтому к сожалению, цельной концепции Пушкина даже у такого гармоничного художника, как Хуциев, думаю, быть не могло бы.
Я понимаю, почему к концепции Пушкина обращались Тынянов, Пастернак в 30-е годы. Потому что необходимость внутреннего оправдания пушкинского выбора в сентябре 1826 года. Фаустианский выбор, тоже, не зря он «Сцену из «Фауста»» пишет во второй половине 20-х. Задумывает, во всяком случае, потому что эта идея фаустианского выбора и идея союза со злом. А что делать, если мир отдан Мефистофелю, если Николай решает в России все, а у тебя в столе лежит Годунов. Что делать? Естественно, он дал согласие. После долгих раздумий сказал: «Да, твой». А так-то, на самом деле, этот выбор ему жизни стоил, поэтому понимаю, почему Пастернак и Тынянов в это время ищут оправдание своей лояльности. И того, и другого это привело к трагедии.
Я думаю, что полноценная зрелая концепция Пушкина у нас невозможна, именно поэтому сколько-нибудь внятной пушкинской биографии (несмотря на интересную недавнюю попытку Владимира Новикова написать предельно лаконичный очерк) у нас так и нет. У нас в ЖЗЛ до сих пор переиздается Тыркова-Вильямс двухтомная. К сожалению, у нас кроме совершенно эмпирического опыта вересаевской биографии — постижение гения через мемуары и жизнь — так до сих пор и нет. Нужна какая-то целостность, цельность, национальный миф. Без этого Пушкина не поймешь, надо проникнуть в ту эпоху, которая существовала до раскола. Не до церковного раскола, разумеется, а до идеологического.
