«Доктор Живаго» — это «не плохая литература, а другая литература». Пользуюсь замечательным выражением блестящего филолога Игоря Николаевича Сухих. Он правильно пишет: «Подходить к «Доктору» с критериями традиционной прозы довольно смешно. «Доктор» — символистский роман».
Что касается «Старика и море». Ну, понимаете, «Старик и море» — замечательная повесть. И даже я склоняюсь к мысли, что это лучший текст Хемингуэя вообще, потому что все остальное (ну, может, ещё «Иметь и не иметь») сейчас считается как просто понтистые, какие-то подростковые сочинения. Но при всем при этом это просто… Жанр-то тот же самый — символистский роман. И «Старик и море» — это наш ответ Мелвиллу. А «Доктор Живаго» — это наш ответ Толстому Льву через 50–60 лет.
Почему «Доктор» — символистский роман, а «Старик и море» воспринимается как вещь реалистическая, такой мускулистый лаконичный реалистический стиль? Потому что аллюзии Хемингуэя глубже спрятаны: тут и Иона во чреве китовом, тут и Моби Дик, тут и вообще масса библейской символики. И то, и другое — это попытка переосмыслить Библию применительно к XX веку и найти основы того, что Пушкин называл «самостоянием человека». На чем себя воздвигнуть, когда все разрушено мировыми войнами, концлагерями, тоталитаризмами, когда вообще человек как создание божье поставлен под вопрос? На чем себя воздвигнуть? На одиночестве? На том, что победитель не получает ничего? На гордости? Или на доброй эмпатической традиции, на сострадании, вот на том, что Юру и Лару приковывают друг к другу? Может быть, на любви? Там разные есть варианты, но и то, и другое — ответ на вопрос пятидесятых годов: как теперь жить, на что теперь опираться? И в этом смысле и «Доктор» являет собой радикальный и умный ответ, и, конечно, «Старик и море». Так что это главные вызовы века, вот и все.
