Аутизма я там особенного не вижу, а насчет пиар-хода – нет, это не пиар-ход. Понимаете, просто каждому человеку, видимо, органичен свой сценарий поведения. Кому-то, как Денису Драгунскому, важно ездить, встречаться с читателями, выслушивать их, зарисовывать новые социальные типажи. Я видел, как Драгунский общается с аудиторией: для него это такое же наслаждение, как для меня вести урок. Он пропитывается чужими историями, чужими настроениями. Это его способ познания мира.
Другие люди, как Сорокин, любят встречаться изредка и с немногими. Третьи, как Пелевин, не любят встречаться вообще. Но это нормально. Кстати, не хочу пролезать в один ряд ни с кем, но честно скажу: у меня в Москве довольно много было творческих встреч, презентаций книг. Сейчас их количество сократилось. Поэтических вечеров или лекций у меня стало больше, а вот жанров «вечера с читателями» у меня практически нет. Потому что либо мои книги рассылаются, либо там, куда я приезжаю, их нельзя доставить и продать. Это заменилось концертами – чтением стихов и лекциями. Скучаю ли я по этому творческому общению? Нет, не скучаю. Интервью, более-менее вменяемые, у меня вообще брали считанные разы. Николай Караев, пожалуй, да кто же еще-то? Так и не вспомнишь. Караев и сам интересный автор, чего же ему другого не расспросить.
Иными словами, та литературная жизнь, от которой воздерживается Пелевин, не особенно интересное мероприятие. А все самое нужное – то есть встречи с людьми, которые ему интересны, – у него есть. Сэлинджер же тоже не был затворником. Он общался с огромным количеством людей, у которых были сходные с ним интересы. А именно он был кинолюбитель. Он обменился 16-миллиметровыми пленками с другими коллекционерами, и они понятия не имели, что он еще что-то пишет при этом. Понимаете, главным кругом общения Шостаковича, помимо музыкантов и музыковедов, были футбольные статистики. Он безумно увлекался футбольной статистикой и знал ее гораздо лучше многих профессионалов. И эти люди понятия не имели, что этот Шостакович еще что-то там музицирует.
Думаю, что и у Пелевина есть такие увлечения. Может, какие-нибудь практики, может, какой-нибудь чай, может, музыка (он, я вижу, музыку хорошо знает). Я просто не вижу большого смысла в так называемой «литературной жизни». Я не понимаю, зачем люди ездят на книжные ярмарки. Сделку заключить? Так ее лучше заключить не на ярмарке. А с читателями встретиться? Так лучше с ними вступить в переписку.
В адрес этого замечательного писателя было сказано и написано нимало хвалебных од. Равно, как и беспощадной критики. Несколько его литературных трудов культурная общественность обозвала "культовыми". Первое произведение, которое я с интересом прочитал у сего автора — это "Затворник и Шестипалый". Я просто офонарел и пришёл в дикий восторг. В результате данный опус был прочитан мной раз пятнадцать. Я даже пару рассказиков в юности накалякал под влиянием этого бессмертного шедевра. Во всех последующих творениях Пелевина я надеялся найти нечто-то вроде "Затворника и Шестипалого", но, конечно, ничего не находил. Увы, но автор развивался в собственном заданном самому себе векторе, а это перпендикулярно разнилось с моими читательскими запросами.
Я приветствую склонность Пелевина к постмодернизму и абсурдизму, мне по душе то обстоятельство, что на его творчество оказало своё влияние сатирическая фантастика. В его литературном наследии чувствуются эзотерические традиции и веяния дзен-буддизма, что оставляет меня равнодушной к этой его стороне творческой деятельности. К любой мистике я отношусь скептически, так уж повелось, и меня это устраивает.
Говорят и пишут, что Пелевин — загадочная личность, мало, кто с ним знаком лично, и есть сомнение в том, что это отдельная личность, и есть подозрение в том, что это творческий коллектив. Мне очень импонирует то, что сей автор не любит "литературные тусовки" и редко даёт интервью. Значит, занят делом, пишет бессмертные творения, дабы порадовать читателей, и на ерунду времени нет. Это весьма похвально!