Сложно, я никогда не испытывал потребности говорить об этом романе. В этом романе есть гениальные рассказы, внутренние куски про Сердюка и Кавабату. Мне несколько больше нравилось всегда «Generation П», а «Чапаев и Пустота» – вещь такая бродящая и несбалансированная. Она распадается на замечательные куски.
Потом, видите, какая вещь? Это трудно сформулировать. Мне кажется, что почти вся литература второй половины 90-х годов обнулилась. Обнулилась она благодаря войне, благодаря путинскому режиму. Мы узнали о себе слишком много ужасного. Мы обнулились так же, как обнулилась литература Серебряного века в 1917 году. А что там от нее осталось? Остались от нее «Человек из ресторана» шмелевский, маленький человек, «Господин из Сан-Франциско» бунинский. Великие интеллектуалы, великие герои или попсовые герои (такие, как Санин), или герои Леонида Андреева, – они ведь обнулились, по большому счету, все. Или герои «Навьих чар» Сологуба, Триродовы всякие. Они воскресли потом у Набокова, но, по большому счету, русская литература перестала существовать в 1917 году. То, что происходит с Россией сейчас, – это тоже финал. И нет у меня ощущения, что литература 90-х (то, о чем тогда говорили; то, о чем писал Немзер; то, о чем спорили в «Литгазете» или на страницах газеты «Сегодня»), – у меня нет ощущения, что она пережила свое время.
Мне кажется, что ранний Пелевин, Пелевин 80-х, Пелевин еще советский, постсоветский, период «Затворника и Шестипалого», – это продолжает существовать, потому что это гениальные сказки. А Пелевин времен «Чапаева…» и времен, допустим, «Чисел» (хотя «Числа» представляются мне его лучшей книгой), – я думаю, что это перестало что-то значит. Все, что надо было сказать, уже было сказать в «Жизни насекомых». «Желтая стрела», «Омон Ра» и «Жизнь насекомых» – это начало зрелого Пелевина. Это продолжает существовать. А «Чапаев и Пустота» как-то канул. При том, что из написанного им потом (в частности, «Священная книга оборотня») многое продолжает волновать и меня, и большинство читателей. А вся вампирская серия была уже, конечно, эксплуатацией прежних навыков, а потому малоинтересна. Хотя и там случались любопытные находки.
Проблема сегодняшнего времени в том, что оно абсолютно вынуждено начинать с нуля. И историю России, и новую русскую культуру. Поднимай выше: обнулилось не просто все, что появилось в 90-е, не просто весь советский опыт. Пелевин правильно сказал о том, что «Вишневый сад» уцелел в холодах Колымы, но сейчас, в безвоздушном пространстве вишня больше расти не будет. Я думаю, что сейчас на наших глазах заканчивается не путинский режим, не советский режим, а семивековой имперский проект, который в своем предельном развитии привел ко всему вот этому вот. И мне не очень понятно, каким он будет, во что он превратится теперь.
Когда Володин сформулировал, что если нет Путина, то нет России, он не ошибся (или его слова обрели перформативную силу). То, что будет в России после Путина, не будет иметь ничего общего ни с имперским проектом, ни с царизмом, ни с советской властью. Придется начинать с нуля. Прав был Сорокин в «Теллурии»: действительно, Путин доломал, он отождествил этот проект с собой и тем погубил его. У большевиков даже была возможность сказать: вот не будет большевизма, но Россия останется. А я не очень понимаю, на что будет опираться Россия, которая себя отождествила с Путиным. Путин – не бог весть какая Россия, и думать о том, что это будет всегда, что навсегда этот абсурд, когда из всех новостей остались только аресты (очные, заочные). Когда правильно сказали и Беркович, и Петрийчук: «Мы сидим для того, чтобы сидеть». Действительно, нет другой цели, нет другого функционирования. Мы воюем, чтобы воевать, убиваем, чтобы убивать, сажаем, чтобы сажать. Страна совершенно лишилась второго дна, это такой человек без тени. Поэтому придется начинать с полного нуля, тут обнулились не только 90-е, а обнулились вообще все смыслы, как это принято называть. Хотя слово «смыслы» вообще-то множественного числа иметь не должно.
