Войти на БыковФМ через
Закрыть
Литература

Что вы думаете о романе «Чапаев и Пустота» Виктора Пелевина?

Дмитрий Быков
>100

Сложно, я никогда не испытывал потребности говорить об этом романе. В этом романе есть гениальные рассказы, внутренние куски про Сердюка и Кавабату. Мне несколько больше нравилось всегда «Generation П», а «Чапаев и Пустота» – вещь такая бродящая и несбалансированная. Она распадается на замечательные куски.

Потом, видите, какая вещь? Это трудно сформулировать. Мне кажется, что почти вся литература второй половины 90-х годов обнулилась. Обнулилась она благодаря войне, благодаря путинскому режиму. Мы узнали о себе слишком много ужасного. Мы обнулились так же, как обнулилась литература Серебряного века в 1917 году. А что там от нее осталось? Остались от нее «Человек из ресторана» шмелевский, маленький человек, «Господин из Сан-Франциско» бунинский. Великие интеллектуалы, великие герои или попсовые герои (такие, как Санин), или герои Леонида Андреева, – они ведь обнулились, по большому счету, все. Или герои «Навьих чар» Сологуба, Триродовы всякие. Они воскресли потом у Набокова, но, по большому счету, русская литература перестала существовать в 1917 году. То, что происходит с Россией сейчас,  – это тоже финал. И нет у меня ощущения, что литература 90-х (то, о чем тогда говорили; то, о чем писал Немзер; то, о чем спорили в «Литгазете» или на страницах газеты «Сегодня»), – у меня нет ощущения, что она пережила свое время.

Мне кажется, что ранний Пелевин, Пелевин 80-х, Пелевин еще советский, постсоветский, период «Затворника и Шестипалого», – это продолжает существовать, потому что это гениальные сказки. А Пелевин времен «Чапаева…» и времен, допустим, «Чисел» (хотя «Числа» представляются мне его лучшей книгой), – я думаю, что это перестало что-то значит. Все, что надо было сказать, уже было сказать в «Жизни насекомых». «Желтая стрела», «Омон Ра» и «Жизнь насекомых» – это начало зрелого Пелевина. Это продолжает существовать. А «Чапаев и Пустота» как-то канул. При том, что из написанного им потом (в частности, «Священная книга оборотня») многое продолжает волновать и меня, и большинство читателей. А вся вампирская серия была уже, конечно, эксплуатацией прежних навыков, а потому малоинтересна. Хотя и там случались любопытные находки.

Проблема сегодняшнего времени в том, что оно абсолютно вынуждено начинать с нуля. И историю России, и новую русскую культуру. Поднимай выше: обнулилось не просто все, что появилось в 90-е, не просто весь советский опыт. Пелевин правильно сказал о том, что «Вишневый сад» уцелел в холодах Колымы, но сейчас, в безвоздушном пространстве вишня больше расти не будет. Я думаю, что сейчас на наших глазах заканчивается не путинский режим, не советский режим, а семивековой имперский проект, который в своем предельном развитии привел ко всему вот этому вот. И мне не очень понятно, каким он будет, во что он превратится теперь.

Когда Володин сформулировал, что если нет Путина, то нет России, он не ошибся (или его слова обрели перформативную силу). То, что будет в России после Путина, не будет иметь ничего общего ни с имперским проектом, ни с царизмом, ни с советской властью. Придется начинать с нуля. Прав был Сорокин в «Теллурии»: действительно, Путин доломал, он отождествил этот проект с собой и тем погубил его. У большевиков даже была возможность сказать: вот не будет большевизма, но Россия останется. А я не очень понимаю, на что будет опираться Россия, которая себя отождествила с Путиным. Путин – не бог весть какая Россия, и думать о том, что это будет всегда, что навсегда этот абсурд, когда из всех новостей остались только аресты (очные, заочные). Когда правильно сказали и Беркович, и Петрийчук: «Мы сидим для того, чтобы сидеть». Действительно, нет другой цели, нет другого функционирования. Мы воюем, чтобы воевать, убиваем, чтобы убивать, сажаем, чтобы сажать. Страна совершенно лишилась второго дна, это такой человек без тени. Поэтому придется начинать с полного нуля, тут обнулились не только 90-е, а обнулились вообще все смыслы, как это принято называть. Хотя слово «смыслы» вообще-то множественного числа иметь не должно.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Кого бы вы порекомендовали включить в школьную программу из современных авторов?

Ну уж, конечно, Пелевина — я думаю, обязательно. Петрушевскую — конечно. Токареву — конечно. Мне интересно было бы говорить о 70-х годах, но это уже далеко не современники, это уже «утонувшая Атлантида». А вот литература 90-х — от неё очень мало осталось. Но в любом случае мне кажется, что некоторые рассказы Сорокина из «Нормы» (особенно, конечно, «Падёж») достойны изучения — именно потому, что это очень забавная и при этом страшная трансформация принципов соцреализма, очень наглядные тексты. Ну, как любая пародия, но здесь это очень качественная пародия. Я думаю, что имело бы смысл почитать Ксению Букшу, в частности «Алёнку-партизанку». Из стихов? Трудно мне сказать. Во всяком случае, поздний…

Автор одной статьи про любовную линию Пелевина приходит к выводу о том, что он просто сам никогда никого не любил. Что вы думаете о такой догадке?

Во-первых, я думаю, что это не её дело совершенно, кого он там любил. Он перед ней не отчитывался. Не надо лезть своими критическими руками в личную жизнь писателя. Мне кажется, что Пелевин в любом случае заслуживает, чтобы о нём говорили с уважением.

Что касается любовной линии у Пелевина, то самая убедительная любовь, которая у него изложена,— это любовь между Затворником и Одноглазкой, крысой, любовь цыплёнка и крысы, потому что это любовь, построенная на общем изгойстве: она чужая среди крыс, он чужой среди цыплят, они оба самые умные. Вот это настоящая любовь.

И знаете, я за годы жизни долгой пришёл к выводу, что всё-таки в любви, наверное, основой является высокая степень…

Что мы теряем, если не прочитать Марселя Пруста? Почему у ярких авторов, таких как вы или Пелевин, сейчас кризис жанра?

Видите ли, ни о каком кризисе жанра применительно к Пелевину точно говорить нельзя. Потому что пелевинские самоповторы не означают, что он не может написать хорошую книгу. Может. Но по разным причинам не считает нужным.

Что касается своего какого-то кризиса жанра, то, простите меня, говорить так следовало бы, наверное, значило бы гневить бога. Я вот уж на что пожаловаться не могу, так это на какой-то кризис в последнее время. Мне сейчас пишется как-то гораздо лучше, чем раньше. Другое дело, что я выпускаю романы не каждый год, но я могу себе это позволить. У меня нет контракта, который обязывал меня это делать. И я могу себе позволить роскошь проживать роман. Проживать его год, два, если…

Что вы думаете об Олафе Стэплдоне? Справедливо ли утверждение, что этот последовательный материалист всю жизнь пытался написать своеобразный Сверхновый Завет?

Стэплдон, во-первых, всё-таки был не совсем материалистом. Он считал себя сторонником теории эволюции, но подходил к этой теории, прямо скажем, абсолютно безумным образом. Стэплдон — это такой довольный видный британский мыслитель и романист, которого ставили рядом с Уэллсом. Уэллс его очень высоко оценил. Но так случилось, что действительно массовая культура его никогда не принимала.

Я никогда не читал (хотя я знаю, про что там — то есть я пролиставал) его наиболее известных романов. Вот эта книжка «Последние и первые люди», «Last and First Men» — там человек, живущий на Нептуне, принадлежащий к 18-му поколению человеческой цивилизации, рассказывает судьбу этих поколений. Это очень…

Чьи реинкарнации Борис Акунин, Алексей Иванов, Виктор Пелевин и Владимир Сорокин?

У меня есть догадки. Но о том, что близко, мы лучше умолчим.

Ходить бывает склизко
По камушкам иным.
Итак, о том, что близко,
Мы лучше умолчим.

Пелевин очень близок к Гоголю — во всяком случае, по главным чертам своего дарования — но инкарнацией его не является. Дело в том, что, понимаете, постсоветская история — она, рискну сказать, в некотором отношении и пострусская. Как правильно сказал тот же Пелевин, вишневый сад выжил в морозах Колымы, но задохнулся, когда не стало кислорода. Вообще в постсоветских временах, он правильно писал, вишня здесь вообще больше не будет расти.

Он правильно почувствовал, что советское было каким-то больным изводом…

Что вы знаете о Владимире Краковском? Правда ли, что его преследовал КГБ за книгу «День творения» и после этого он ничего не написал?

Краковский, во-первых, написал после этого довольно много. Прожил, если мне память не изменяет, до 2017 года. Он довольно известный писатель. Начинал он с таких классических молодежных повестей, как бы «младший шестидесятник». Их пристанищем стала «Юность», которая посильно продолжала аксеновские традиции, но уже без Аксенова.  У Краковского была экранизированная, молодежная, очень стебная повесть «Какая у вас улыбка». Было несколько повестей для научной молодежи. Потом он написал «День творения» – роман, который не столько за крамолу, сколько за формальную изощренность получил звездюлей в советской прессе. Но очень быстро настала Перестройка. Краковский во Владимире жил,…

Как вы относитесь к рассказам Владимира Сорокина «Фиолетовые лебеди» и «Белый квадрат»?

Ну, «Белый квадрат» — это очень интересный литературный эксперимент, рассказ с параллельной звуковой дорожкой, замечательная история, такая пародия на телепередачу современную, очень точная. Но видите, какое дело? Сорокин был блестящим совершенно пародистом и при этом блестящим прогнозистом, таким экстраполятором, точно прогнозирующим продолжение русской истории. Ну а сейчас она вступила в фазу такого абсурда (это, в общем, принципиальная новизна), что переиродить этого ирода Сорокин уже не способен. «Фиолетовые лебеди» — это уже не пародия, не сатира, не гипербола, а это иллюстрация, иллюстрация к тому, что сейчас происходит в России. Он довольно точно предсказал вот этот весь…

Имидж Виктора Пелевина – это затворничество, пиар-ход или аутизм?

Аутизма я там особенного не вижу, а насчет пиар-хода – нет, это не пиар-ход. Понимаете, просто каждому человеку, видимо, органичен свой сценарий поведения. Кому-то, как Денису Драгунскому, важно ездить, встречаться с читателями, выслушивать их, зарисовывать новые социальные типажи. Я видел, как Драгунский общается с аудиторией: для него это такое же наслаждение, как для меня вести урок. Он пропитывается чужими историями, чужими настроениями. Это его способ познания мира.

Другие люди, как Сорокин, любят встречаться изредка и с немногими. Третьи, как Пелевин, не любят встречаться вообще. Но это нормально. Кстати, не хочу пролезать в один ряд ни с кем, но честно скажу: у меня в Москве…