Я не могу точно вам сказать, что было причиной его гибели конкретно. Это, мне кажется, тот самый случай, когда своя своих не познаша, потому что именно гумилевские идеи лежали в основе поэзии 30-х годов: поэзии Симонова, поэзии Тихонова, Луговского времен «Большевиков пустыни и весны». Идея экспансии — арктической, южной, пустынной, идеи освоения, несколько конкистадорские. Мне кажется, что Гумилев, если бы его сумели убедить, мог бы стать как раз одним из апологетов идеи чести, такого нового аристократизма. Я не уверен, что Гумилев спелся бы с советской властью, но во всяком случае, советская власть могла бы какие-то его идеи поставить себе на службу. Убивать его советской власти, как мне кажется, было не только вредно, не только бесчеловечно, но как-то это было ещё и нелогично.
Дело в том, что Зиновьев пугался нового мятежа. И я думаю, что Зиновьев, с его ненавистью к Горькому, отклонил заступничество Горького; сделав все, чтобы Гумилев был уничтожен. Я не знаю, какие темные силы здесь вступили в действие. Я знаю только, что Гумилев, который дразнил советскую власть, который откровенно издевался над ней, который мог революционным матросам прочесть «Я бельгийский ему подарил пистолет и потрет моего государя», как вспоминает Одоевцева, не воспринимался огромной частью большевиков как враг. А уж Блюмкин, левый эсер, и вовсе подошел к нему и восторженно о нем отозвался, и это попало в знаменитую эту… Блюмкин же к нему вроде бы и подошел и попал в результате в стихи:
Человек среди толпы народа
Застреливший императорского посла,
Подошел пожать мне руку,
Поблагодарить за мои стихи.
Тут надо только проверить, в какой степени Блюмкин был левым. Сейчас я посмотрю. Да, левый эсер. У меня есть ощущение, что Гумилев у победителей не вызывал такой органической враждебности. Потому что его старорежимность — крайности сходятся — была для них признаком храбрости. Не знаю, насколько можно доверять Георгию Иванову, но он приводит рассказ Сергея Боброва о расстреле Гумилева: говорят, что он умер молодцом. Может быть, папироску закурил,— не знаю, насколько это все реально и насколько можно верить Боброву. Но совершенно очевидно, что Гумилев с его старорежимным кодексом чести мог восприниматься как достойный враг, а от достойного врага короче путь к потенциальному союзнику, чем от колеблющегося интеллигента. Поэтому мне кажется, что убийство Гумилева — это совершенно алогичный, бесчеловечный и в каком-то смысле крайне недальновидный поступок.
