Я не предал белое знамя,
Оглушенный криком врагов,
Ты прошла ночными путями,
Мы с тобой — одни у валов.
Да, ночные пути, роковые,
Развели нас и вновь свели,
И опять мы к тебе, Россия,
Добрели из чужой земли.
Крест и насыпь могилы братской,
Вот где ты теперь, тишина!
Лишь щемящей песни солдатской
Издали несется волна.
А вблизи — всё пусто и немо,
В смертном сне — враги и друзья.
И горит звезда Вифлеема
Так светло, как любовь моя.
Это последние, по большому счету, стихи Блока — 1914-1915 гг., потому что все, что он написал потом, это либо подведение итогов, либо стихотворная публицистика, как «Новая Америка» и «Скифы»; либо гротескные, великолепные стихи о том, что «чуть не сжег мой керосин», но это уже пародия.
И мы пошли путем единым:
Один — туда, другой — сюда.
Я знал, что с этим господином
Не встречусь больше никогда
Совершенно гениальные стихи, но все-таки это как бы посмертное. А последний живой Блок — это вот эти стихи, в которых он подводит итог войны. Что здесь имелось в виду?
«Я не предал белое знамя» говорится о том, что Блок был призван и не стал избегать призыва, поехал в инженерную бригаду табельщиком. Он не воевал, он занимался военно-канцелярской службой, но тяготы и лишения военной службы (по-моему, где-то на Волыни) он разделял. Гумилев, узнав об этом, при всей своей апологии войны (апологии временами прямо неприличной), сказал: «Это все равно что жарить соловьев». Сам он для себя считал большим счастьем участие в войне, потому что это было то, что он любил — испытывать себя, пробовать себя, ницшеанская проверка.
Для Блока это, конечно, абсолютно неорганично, это ему несвойственно и неприятно. И он не написал ни слова там, не написал ни строчки и сам говорил, что за это время очень отупел. Но он подводит итог. Да, он «не предал белое знамя», он не встал ни на одну сторону, и война не стала для него любимым занятием. Почему он решил в этом участвовать? Потому что, во-первых, война для него — роковое событие. Он хочет быть вместе со всеми, с потоком. Это не гумилевское «и побежал, куда бежали люди, покорно повторяя: «Буди, буди…» Это гамлетовская, высокая, волевая покорность судьбе. Это то, о чем Пастернак сказал: «Для такого безволия нужно больше воли, чем для любого сопротивления».
Это участие в эпохальном, масштабном событии мирового значения — вот что это было для Блока. «Крест и насыпь могилы братской» — это, понятно, аукается ему совершенно, на мой взгляд, гениальное стихотворение, тоже из последних:
Петроградское небо мутилось дождем,
На войну уходил эшелон.
Без конца — взвод за взводом и штык за штыком
Наполнял за вагоном вагон.
Уж последние скрылись во мгле буфера,
И сошла тишина до утра,
А с дождливых полей всё неслось к нам ура,
В грозном клике звучало: пора!
Вот это ощущение, что происходит великий канун, канун великого события, события апокалиптического масштаба. Вот это ощущение войны как предвестия апокалипсиса есть в этом стихотворении. Но есть еще нечто более значимое: «а вблизи — все пусто и немо, в смертном сне — враги и друзья». Понимаете, в чем здесь дело? Безусловно, 1915 год — это время смертного сна. 1913 год — это последний пик русского развития, это трехсотлетие Романовых и большой праздник по этому поводу и даже некоторый экономический подъем. 1914 год — это истерическая, с погромами местных магазинов национальное патриотическое чувство, а 1915-й и потом 1916-й — это разочарование, усталость, депрессия. Это вот то состояние, которое охватило тогда Леонида Андреева — такого же сейсмически чуткого, как и Блок. Это ощущение, что очередной раз обманули.
Кстати, у Блока в стихотворении «Перед судом» этого же время строчка «Что же ты потупилась в смущеньи?» — потрясающе сказано:
Что же делать, если обманула
Та мечта, как всякая мечта,
И что жизнь безжалостно стегнула
Грубою веревкою кнута?
Ощущение, что всякая мечта обманывает и все пребывают в этом смертном сне. Конечно, ключевые слова последние, которые венчают это стихотворение:
А вблизи — всё пусто и немо,
В смертном сне — враги и друзья.
И горит звезда Вифлеема
Так светло, как любовь моя.
Образ одинокой звезды, горящей над пустынным ледяным городом, над страшным вымороженным пространством у Блока в это время встречается трижды: в этом стихотворении, в финале «Новой Америки»:
То над степью пустой загорелась
Мне Америки новой звезда!
И в дневнике 1918 года: «Ясная ночь. Какой-то старик кричит, умирая с голода. Светит одна ясная и большая звезда». Вот это то, о чем говорил Маяковский применительно к нему; о том, что «сожженная библиотека — и хорошо!» — это два его ощущения революции. Ощущения того, что какой-то старик кричит, умирая от голода, и в это же время светит одна ясная и большая звезда.
Вот почему это звезда Вифлеема? Это самое принципиальное. Потому что для Блока это событие сравнимо с пришествием Христа, это рождение нового мессии. И ведь действительно, Вифлеем, над которым эта звезда загорелась; мир, в котором лютуют Ирод; мир, в котором разлагается Рим, — это мир, в котором духовность находится в смертном сне, когда «в смертном сне враги и друзья», когда все истины равно скомпрометированы. Это мир Ирода и Нерона в будущем, а в него приходит Христос, в него приходит Вифлеемская звезда.
«Горит звезда Вифлеема» — надо было обладать потрясающим даром провидения в свою судьбу и в судьбу России, чтобы увидеть над Россией 1915-1916 года (а стихотворение было начато за 10 лет до того, он многие стихи заканчивал в это время) звезду возрождения. Он искренне попытался ее увидеть. Не Америки новой, конечно, потому что «Новая Америка» — стихотворение очень натужное, с такими повторами механистичными, это очень слабые стихи. Это уже не Блок. Блок, когда он пытается писать теоретические работы, пытается теоретизировать, он почти всегда пишет что-то наподобие вольных мыслей или ямбов. Эффектные, но плоские стихи; такого Барбье, грубо говоря. А вот когда он пишет свои странные видения, как вот это, он почти всегда гений. Да он всегда гений.
Строго говоря, эта звезда Вифлеема — это звезда, конечно, самопожертвования. Потому что он и ощущает себя той жертвой нового времени, которая должна его искупить. Он может еще приветствовать это новое, но он не в силах до него дожить, он его не увидит. И Блок, кстати говоря… Я не думаю, что у него была самоидентификация с Христом, хотя многое в Христе — вот этот отказ от идеи и пола — его очень привлекал. Конечно, он там высоко себя не воздевал. Он видел себя апостолом новой веры, одним из тех, кто может приветствоать этого нового Христа. Это Христос страшный, это Христос сжигающий, но все же это тот Христос, который идет по голодным и холодным улицам Петрограда 1918 года.
Я сильно подозреваю, что второе пришествие Христа действительно в 1918 году было и действительно в эту точку. И мы с тех пор действительно живем как бы в посмертном пространстве, во всяком случае, в пространстве апокалиптическом. Но то, что Блок видит в этом возрождение, — в этом, безусловно, залог нашей веры и нашего счастья.
