Войти на БыковФМ через
Закрыть
Литература

В чем залог успеха литературного объединения?

Дмитрий Быков
>100

Если понимать под литобъединением ЛИТО петербургского образца, то в залог успеха только в том, что в его основе будет стоять талантливый человек. Как ЛИТО Лейкина, ЛИТО Яснова, ЛИТО Слепаковой, в котором я занимался. В Питере очень органична эта система ЛИТО. Вышли все они из литобъединения Глеба Семенова, который был гениальным педагогом прежде всего потому, что там был жесткач настоящий. Семенов никого не щадил. Я видел подборки Слепаковой, Кушнера, Житинского с его пометками на полях — это было безжалостно. Иногда напротив длинного и блестящего стихотворения стоит косая черта и написано: «Две строфы». Он жестко требовал сокращать, он выбивал многословие, прекраснодушие.

Он требовал очень профессионального подхода, и это причина того, что они, взрослые, состоявшиеся поэта с книгами готовыми, два раза в месяц все строго собирались у Глеба и читали. А когда кто-то из них умирал, в этой среде было принято заводить — особенно много этих смертей было в 80-е годы и потом, в 90-е — и всегда на поминках ставили песню Шнитке 1979 года из фильма «Маленькие трагедии»: «Было время, процветала в мире наша сторона». И это всегда были слезы, потому что это был теснейший спаянный круг. Это были отношения, как в «Зеленой лампе» в Одессе, это была жесткая школа.

Я на одном из сборищ семеновских учеников сидел, когда показывали фильм-концерт: Казаков читал Бродского. Это был один из первых больших телевизионных эфиров, где стихи Бродского читали. И вот их замечания, которые они высказывали: «Здесь — хорошо, здесь — хуже, здесь — гениально»,— вот это было великолепно. Вот это была школа профессионального разбора, который Бродский в силу разных обстоятельств своей жизни был практически лишен. Он ни в одном ЛИТО и не ужился, ему, так сказать, «меньше Ахматовой или Одена и не предлагать». Но это очень важная вещь.

Что касается успешного функционирования литобъединения как литературоцентрической (для литературоцентричной страны, как Россия, это нормально) боевой единицы, то, наверное, футуристы все делали наиболее правильно. У них был свой святой, то есть Хлебников. У них был свой импресарио, то есть Бурлюк, свой атакующий провокатор — Маяковский, и свой серый кардинал — Осип Брик. В результате футуристы были самой успешной группой. Символисты организационно уже никак не существовали, они постоянно ссорились — творчески, поэтически. Лично у них были сложные отношения. Видимо, должна быть своя Мадонна, своя хлыстовская Богородица, в функции которой в какой-то момент выступала Любовь Дмитриевна. «Как она умела слушать!» — восклицал Белый и восхищался ею. «Как она умела молчать, впитывать!» Но символисты никогда не были цехом.

Вот у акмеистов был цех, у них был идеолог — Гумилев, святой — Мандельштам, такой юродивый. Ахматова — предмет всеобщего культа. Кто был импресарио? Гумилев определял тактику, а импресарио был Нарбут, я так думаю. Но акмеистов было не так много. Цех — и первый, и второй — это небольшие количественно команды. Я думаю, что еще важно наличие младшего, которого все воспитывают. Как у нас было в романе с Ваней Чикаловым, но он как-то быстро вырос, стал равным. Ищем нового ребенка срочно в центр коллектива, чтобы беречь, пеленать и посылать за делом. Но Чикалов — совершенно взрослый человек и писатель.

Что нужно? Действительно нужен свой святой — мертвый или живой. В одесской школе таким был Натан Фиолетов (Анатолий Фиолетов, Натан Шор), убитый. И брат его стал прототипом Бендера, а сам он стал объединяющей такой святыней. У «Серапионов» это был рано умерший Лунц. Вот группироваться вокруг такого человека, вокруг его памяти — это хорошо сплачивает группу. Нужен свой медиаагент, свой импресарио — человек не очень одаренный, но жовиальный и заразительный. Ну и нужна своя Богородица или своя хлыстовская Мадонна, или своя Прекрасная Дама, вокруг которой все и пляшут. Дело в том, что литературная группа, литературная команда — это особый жанр.

Вот мечтал же когда-то Владимир Новиков, замечательный критик, о новой науке глориологии. Глориология должна объяснять молодым, как им прославиться. Все пишут, как им напечататься. Да напечататься не проблема сегодня: несите в любой журнал, у вас с руками оторвут. Но при этом надо заявить о себе, а заявить о себе группа. У группы должен быть человек, который ее пиарит, должен быть святой, который их объединяет, должна быть женщина, которую все любят. Она может быть женой главы, как Ахматова была женой Гумилева (какое-то время), а может быть такой одиночкой, как была Ольга Берггольц, принадлежащая всем и никому. Она какое-то время была женой Корнилова, а потом они расстались. Это такая муза, которую все вожделеют. Это же довольно прозаическая наука — наука о том, как построить литературное сообщество. Литературное сообщество держится на тщеславии, похоти, промоушене, а потом уже только, в последнюю очередь (но что тоже очень важно) — на таланте его участников. Но главное все-таки — это совпадать по времени, совпадать с эпохой.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Любой ли читатель и писатель имеет право оценивать философов?

Вот Лев Толстой оценивал Ницше как «мальчишеское оригинальничанье полубезумного Ницше». Понимаете, конечно, имеет. И Толстой оценивал Шекспира, а Логинов оценивает Толстого, а кто-нибудь оценивает Логинова. Это нормально. Другой вопрос — кому это интересно? Вот как Толстой оценивает Шекспира или Ницше — это интересно, потому что media is the message, потому что выразитель мнения в данном случае интереснее мнения. Правда, бывают, конечно, исключения. Например, Тарковский или Бродский в оценке Солженицына. Солженицын не жаловал талантливых современников, во всяком случае, большинство из них. Хотя он очень хорошо относился к Окуджаве, например. Но как бы он оценивал то, что находилось в…

Кто занимался интерпретацией сказок Александра Пушкина? У кого можно об этом почитать?

Не случайно, что многие спрашивают об этих сказках, потому что описанные в них ситуации — прежде всего «Золотой петушок» или «Сказка о попе и работнике его Балде» — все это становится пугающе актуальным. Ну, понимаете, не так уж много я могу назвать работ, которые бы анализировали прицельно пушкинские сказки. Помимо прицельно существующих многочисленных работ о фольклорности, народности Пушкина (все это, как вы понимаете, в сталинский период советского литературоведения активно насаждалось), я назвал бы прежде всего работу Ахматовой о фабульном генезисе «Сказки о золотом петушке». Она возвела это к Вашингтону Ирвингу и торжествующе обнаружила эту книгу у Пушкина в библиотеке.

А…

Почему Иннокентий Анненский был творческим авторитетом для Николая Гумилева?

Это очень просто. Потому что он был директором Царскосельской гимназии. Вот и все. Он был для него неоспоримым авторитетом не столько в поэзии, сколько в жизни. Он был учителем во всех отношениях. Хотя влияние Анненского на Гумилева, я думаю, было пренебрежимо мало. Сильно было влияние Брюсова и, уж конечно, влияние русской классики, влияние Киплинга, в огромной степени — Бодлера, Малларме. Думаю, что в некотором смысле на него повлиял и Верлен, думаю, что в некотором смысле и французская проза. Но в наибольшей степени думаю, все-таки, Брюсов и Киплинг, от которых он отталкивался и опыт которых он учитывал. А что касается Анненского, то он повлиял на Ахматову. «Кипарисовый ларец», который Гумилев…

Согласны ли вы со словами Набоков о том, что в цикле «Воронежские тетради» Мандельштама так изобилуют парономазией, потому что поэту больше делать нечего в одиночестве?

Понимаете, парономазия, то есть обилие сходно звучащих слов, такие ряды, как: «Ни дома, ни дыма, ни думы, ни дамы» у Антокольского и так далее, или «Я прошу, как жалости и милости, Франция, твоей земли и жимолости» у того же Мандельштама. Это не следствие того, что поэт одинок и ему не с кем поговорить, а это такая вынужденная мера — я думаю, мнемоническая. Это стихи, рассчитанные на устное бытование. В таком виде их проще запоминать. Вот у каторжников, например, очень часто бывали именно такие стихи. Страшная густота ряда. Вот стихи Грунина, например. Сохранившиеся стихотворения Бруно Ясенского. Стихи Солженицына. Помните: «На тело мне, на кости мне спускается…

Почему вы сказали, что произведения, написанные из чувства обиды, получаются очень хорошего качества?

Ну, например «Евгений Онегин». Это из жуткой, жаркой обиды — и не только на Раевского, но вообще на «русского дэнди», как называл это Блок. Не побоюсь назвать «Жизнь Клима Самгина», написанную, конечно, из жестокой обиды на Ходасевича. Ходасевич — единственный человек, которому удалось соскочить с «горьковской иглы». Остальных Горький бросал сам, а этот ушёл от него, и поэтому, конечно, он ему никогда не простил. И надо сказать, довольно точно его вывел, изобразив персонажа, умеющего всегда быть правым при довольно небогатом внутреннем содержании.

Наверное, из чувства обиды в известном смысле написана значительная часть любовной лирики Ахматовой — во всяком случае всё, посвящённое…

Теряет ли свою актуальность суггестивная поэзия? Не кажется ли вам, что риторическая лирика сегодня популярнее, так как читателям нужны знакомые формулировки для их ощущений?

Нет, это далеко не так. Риторическая поэзия сегодня как раз на вторых ролях, потому что слишком зыбко, слишком таинственно то, что надо сформулировать. Риторическая поэзия же менее универсальна. Понимаете, чем загадочнее формула, тем она универсальнее, тем большее количество людей вчитают в нее свои представления. Блоковское «пять изгибов сокровенных» как только не понимали вплоть до эротических смыслов, а Блок вкладывал в это очень простое воспоминание о пяти переулках, по которым он провожал Любовь Дмитриевну. Это суггестивная поэзия, и Блок поэтому так универсален, и поздний Мандельштам поэтому так универсален, что их загадочные формулы (для них абсолютно очевидные) могут…

Почему отношение к России у писателей-эмигрантов так кардинально меняется в текстах — от приятного чувства грусти доходит до пренебрежения? Неужели Набоков так и не смирился с вынужденным отъездом?

Видите, Набоков сам отметил этот переход в стихотворении «Отвяжись, я тебя умоляю!», потому что здесь удивительное сочетание брезгливого «отвяжись» и детски трогательного «я тебя умоляю!». Это, конечно, ещё свидетельствует и о любви, но любви уже оксюморонной. И видите, любовь Набокова к Родине сначала все-таки была замешана на жалости, на ощущении бесконечно трогательной, как он пишет, «доброй старой родственницы, которой я пренебрегал, а сколько мелких и трогательных воспоминаний мог бы я рассовать по карманам, сколько приятных мелочей!»,— такая немножечко Савишна из толстовского «Детства».

Но на самом деле, конечно, отношение Набокова к России эволюционировало.…