Если понимать под литобъединением ЛИТО петербургского образца, то в залог успеха только в том, что в его основе будет стоять талантливый человек. Как ЛИТО Лейкина, ЛИТО Яснова, ЛИТО Слепаковой, в котором я занимался. В Питере очень органична эта система ЛИТО. Вышли все они из литобъединения Глеба Семенова, который был гениальным педагогом прежде всего потому, что там был жесткач настоящий. Семенов никого не щадил. Я видел подборки Слепаковой, Кушнера, Житинского с его пометками на полях — это было безжалостно. Иногда напротив длинного и блестящего стихотворения стоит косая черта и написано: «Две строфы». Он жестко требовал сокращать, он выбивал многословие, прекраснодушие.
Он требовал очень профессионального подхода, и это причина того, что они, взрослые, состоявшиеся поэта с книгами готовыми, два раза в месяц все строго собирались у Глеба и читали. А когда кто-то из них умирал, в этой среде было принято заводить — особенно много этих смертей было в 80-е годы и потом, в 90-е — и всегда на поминках ставили песню Шнитке 1979 года из фильма «Маленькие трагедии»: «Было время, процветала в мире наша сторона». И это всегда были слезы, потому что это был теснейший спаянный круг. Это были отношения, как в «Зеленой лампе» в Одессе, это была жесткая школа.
Я на одном из сборищ семеновских учеников сидел, когда показывали фильм-концерт: Казаков читал Бродского. Это был один из первых больших телевизионных эфиров, где стихи Бродского читали. И вот их замечания, которые они высказывали: «Здесь — хорошо, здесь — хуже, здесь — гениально»,— вот это было великолепно. Вот это была школа профессионального разбора, который Бродский в силу разных обстоятельств своей жизни был практически лишен. Он ни в одном ЛИТО и не ужился, ему, так сказать, «меньше Ахматовой или Одена и не предлагать». Но это очень важная вещь.
Что касается успешного функционирования литобъединения как литературоцентрической (для литературоцентричной страны, как Россия, это нормально) боевой единицы, то, наверное, футуристы все делали наиболее правильно. У них был свой святой, то есть Хлебников. У них был свой импресарио, то есть Бурлюк, свой атакующий провокатор — Маяковский, и свой серый кардинал — Осип Брик. В результате футуристы были самой успешной группой. Символисты организационно уже никак не существовали, они постоянно ссорились — творчески, поэтически. Лично у них были сложные отношения. Видимо, должна быть своя Мадонна, своя хлыстовская Богородица, в функции которой в какой-то момент выступала Любовь Дмитриевна. «Как она умела слушать!» — восклицал Белый и восхищался ею. «Как она умела молчать, впитывать!» Но символисты никогда не были цехом.
Вот у акмеистов был цех, у них был идеолог — Гумилев, святой — Мандельштам, такой юродивый. Ахматова — предмет всеобщего культа. Кто был импресарио? Гумилев определял тактику, а импресарио был Нарбут, я так думаю. Но акмеистов было не так много. Цех — и первый, и второй — это небольшие количественно команды. Я думаю, что еще важно наличие младшего, которого все воспитывают. Как у нас было в романе с Ваней Чикаловым, но он как-то быстро вырос, стал равным. Ищем нового ребенка срочно в центр коллектива, чтобы беречь, пеленать и посылать за делом. Но Чикалов — совершенно взрослый человек и писатель.
Что нужно? Действительно нужен свой святой — мертвый или живой. В одесской школе таким был Натан Фиолетов (Анатолий Фиолетов, Натан Шор), убитый. И брат его стал прототипом Бендера, а сам он стал объединяющей такой святыней. У «Серапионов» это был рано умерший Лунц. Вот группироваться вокруг такого человека, вокруг его памяти — это хорошо сплачивает группу. Нужен свой медиаагент, свой импресарио — человек не очень одаренный, но жовиальный и заразительный. Ну и нужна своя Богородица или своя хлыстовская Мадонна, или своя Прекрасная Дама, вокруг которой все и пляшут. Дело в том, что литературная группа, литературная команда — это особый жанр.
Вот мечтал же когда-то Владимир Новиков, замечательный критик, о новой науке глориологии. Глориология должна объяснять молодым, как им прославиться. Все пишут, как им напечататься. Да напечататься не проблема сегодня: несите в любой журнал, у вас с руками оторвут. Но при этом надо заявить о себе, а заявить о себе группа. У группы должен быть человек, который ее пиарит, должен быть святой, который их объединяет, должна быть женщина, которую все любят. Она может быть женой главы, как Ахматова была женой Гумилева (какое-то время), а может быть такой одиночкой, как была Ольга Берггольц, принадлежащая всем и никому. Она какое-то время была женой Корнилова, а потом они расстались. Это такая муза, которую все вожделеют. Это же довольно прозаическая наука — наука о том, как построить литературное сообщество. Литературное сообщество держится на тщеславии, похоти, промоушене, а потом уже только, в последнюю очередь (но что тоже очень важно) — на таланте его участников. Но главное все-таки — это совпадать по времени, совпадать с эпохой.
