Войти на БыковФМ через
Закрыть
Лекция
Литература

Николай Гумилёв

Дмитрий Быков
>250

Конечно, Гумилев — самая прямая инкарнация Лермонтова в русской культуре. И не надо быть большим специалистом по «Мцыри», чтобы увидеть Мцыри в Мике. Этот с мужскими рифмами четырехстопный ямб и некоторое сюжетное, фабульное сходство слишком ярко открывают нам проблему.

Главное же, что Лермонтов, как и Гумилев — такой анти-Киплинг. Киплинг идет на Восток учить. Он несет Востоку Красный Цветок, несет технологии белых, бремя белых. А Лермонтов, как и Гумилев, идет на Восток учиться. В данном случае на Юг, потому что Восток к тому времени уже был цивилизован. К услугам Лермонтова был Кавказ, к услугам Киплинга Индия, а к услугам Гумилева уже только Африка. Уже везде белый человек прошел, и он углубился еще дальше.

Блок о нем довольно язвительно говорил: «Вот, все люди ездят в Париж, а он в Африку. Все ходят в шляпе, а он в цилиндре. Ну и стихи такие — в цилиндре». Это не совсем так. Он ездил в Африку не за экзотикой. Конечно, «я женщиною был тогда измучен» — тут уж если куда и бежать, то только в Африку. Но если говорить объективно, то бегство Гумилева — это ведь, собственно, бегство туда, где еще можно научиться по-настоящему сильным страстям, дикости, зверству, отношению к любви как к поединку. И кстати говоря, его переводы абиссинских песен показывают, за чем он туда шел. За тем, что его сын так неудачно назвал пассионарностью. А может, удачно.

Проблема именно в том, что для Гумилева при его фатализме, при его интересе к исламу естественно чувствовать себя таким дубовым листом, оторвавшимся от ветки родимой. И собственно говоря, у Лермонтова ведь дубовый листок написан именно о европейце, о человеке пожелтевшем и иссохшем, о человеке старого мира, который ищет спасения у зеленой чинары (зеленый же — цвет ислама), пытается найти обновление через новую религию, молодую. «На что мне тебя?»,— отвечает молодая чинара ровно теми словами, которыми контрабандист Янко говорит слепому в «Тамани»: «На что мне тебя?».

Именно поэтому у Гумилева в стихотворении «Память» сказано: «Лист опавший, колдовской ребенок, словом останавливавший дождь». Кстати говоря, история о том, как он словом останавливал дождь, было им пересказана Честертону. Они общались в Лондоне.

Мало того, что на Честертона глубочайшее впечатление произвела личность Гумилева, его идея, что миром должны управлять поэты, потому что они выбирают самые благозвучные сочетания, а потому уж как-нибудь выберут оптимальное политическое решение. Именно о Гумилеве он сказал: «Русские — прелестные люди, но если они вместо двери выходят в окно, вас это не удивит». Точно так же его поразила история об остановке дождя своей волей, и он своем антиницшеанском рассказе «Преступление Гэбриела Гейла» вот так специфически это обыграл. Там герой командует дождевыми каплями, а что с ним делают — прочитайте. Интересная, остроумная вещь.

Короче, Гумилев с его ницшеанской идеей действительно во многом инкарнация Лермонтова, и его гениальная «Память» даже на уровне семантического ореола метра повторяет «Выхожу один я на дорогу». «Выхожу один я на дорогу» — это предсмертное стихотворение Лермонтова, его итог жизни, мечта о жизни будущей. Именно при взирании на звезды, при взгляде на звезды. Кстати, Гагарин восхищался этими словами. Его любимый поэт был Лермонтов, и он всё говорил: ««Спит земля в сиянье голубом» — ведь он этого не видел! Как же он угадал?».

Точно так же я думаю, что Гагарин был бы героем Гумилева, который вполне мог бы дожить до его полета. Именно потому, что Земля уже освоена. Человечество выходит в космос. Капитаны — в космос. Потому что:

В мире есть иные области,
Луной мучительной томимы.
Для высшей силы, высшей доблести
Они вовек недостижимы.

И вот что симптоматично: понимаете, государство ненавидело Лермонтова. Николай Палкин лично ненавидел Лермонтова и сказал о нем: «Собаке собачья смерть». Хотя это был героический офицер, командир «батальона смерти», по сути дела. Очень рискованный и образцовый солдат, и при этом человек, в общем, никакими тайными обществами не скомпрометированный. Весь его грех — это последние 16 строк стихотворения «Смерть поэта». И тем не менее, он удостоился небывалой эпитафии — «Собаке собачья смерть». Ни про кого из декабристов Николай I такого не говорил.

Точно так же большевики каким-то спинным мозгом учуяли, что Гумилев несовместим с их властью. Сколько народу говорит, что Гумилев мог бы стать советским поэтом, написать «Большевиков пустыни и весны», воспеть полярные дрейфы — в общем, советская власть же тоже была очень увлечена экспансией. Нет, ребята, никак!

Тихонов и Симонов не были ни его наследниками, ни его учениками. Они оба были конформисты. Ну вы почитайте, во что превратился поздний Тихонов. Почитайте, во что превратился Симонов 1947 года, времен книги «Друзья и враги». Это, так сказать, в руки взять невозможно. Хотя он начинал как блистательный поэт. А вот Гумилев — это был тот алмаз, который не могла бы обкатать советская власть.

У него же сказано — он совершенно не врал, когда писал, кажется, Лозинскому: «В минуту опасности перед боем я испытываю те же чувства, которые очень старый пьяница испытывает перед бутылкой очень старого коньяка». Да, для него это действительно было пробой на собственную силу духа. Это был нечеловеческий азарт. Это же заставляло его вольтижировать — стоя ездить в седле, когда он сидеть в нем не умел.

Он действительно не боялся в смерти. У него было к смерти такое фаталистическое отношение. Жизнь — это чисто количественная разница, потому что смерти всё равно нет для человека глубоко рефлексирующего и глубоко религиозного. Он понимал, что ее нет. Поэтому для него это было испытанием себя.

И он воевал — понимаете, вот что важно — не из патриотических соображений. Как и Лермонтов. Для него это было способом постижения мира. Вот «есть упоение в бою» — эта минута того сверхвдохновения, когда начинаешь видеть какие-то зачеловеческие вещи. Как на сверхскоростях видишь обратную сторону предмета. Вот для Гумилева именно война, именно риск, именно напряжение всех сил — это способ прорваться в иные области, которые луной мучительной томимы и так далее. Читайте Гумилева! Это очень помогает быть человеком.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Как вы объясняете ученикам проблему Эдипа из трагедии Софокла? Кто виноват в трагедии?

Я, во-первых, не объясняю им эту проблему, потому что «Эдип» не входит в школьную программу. Но меня как-то дети спросили… Вот я говорил об исламе, где есть история предопределенности, как Печорин, например: он же все-таки, как и Лермонтов, испытывает к Кавказу, к исламу интерес и верит, как фаталист («Фаталист» не зря венчает «Героя нашего времени», венчает его идеологически и формально), он относится к судьбе, к предопределению с абсолютным доверием. Дети спросили, есть ли это в язычестве? В язычестве герой борется с роком, и, хотя эта борьба обреченная, она как раз и есть суть трагедии, ее предмет. Я не думаю, что в античной трагедии кто-то виноват. Я думаю, что как раз рок, фатум снимает идею вины:…

Почему люди короткой эпохи: Лермонтов, Печорин, Фицджеральд — гениальны, но обречены?

Потому и обречены, что слишком тесно связаны со временем. Выразитель эпохи обречен погибнуть вместе с ней. Я все-таки не думаю, что Фицджеральд подходит к этому. Да, Печорин — герой своего времени, но Фицджеральд не совсем. Фицджеральд, конечно, порождение эпохи джаза, но лучший-то его роман написан после эпохи джаза, и он сложнее, чем «Великий Гэтсби». Я разумею, естественно, «Ночь нежна». «Tender Is the Night», конечно, не так изящна. Как сказал Олеша: «Над страницами «Зависти» веет эманацией изящества». «Великий Гэтсби» — очень изящно написанный роман, великолепная форма, невероятно компактная. Но «Ночь нежна» и гораздо сложнее, и гораздо глубже, мне кажется.

Не могли бы вы посоветовать литературу, где правдиво и подробно описывается биография Михаила Лермонтова?

Я вообще о Лермонтове не могу посоветовать много хорошей литературы. О Пушкине-то её не так много, а о Лермонтове… Почему-то есть ужасный соблазн писать о Лермонтове какие-то пошлости. Вероятно, это связано с тем, что человек он был, действительно, ещё очень молодой, и он часто взывает к такому несколько снисходительному, что ли, покровительственному отношению. Человек начинает думать, что он умнее Лермонтова, и пишет о нем, как о подростке. А умнее Лермонтова быть невозможно. Это такая мистическая абсолютно фигура и очень загадочная.

Я не могу вам о Лермонтове хорошую книгу порекомендовать. Ну то есть из недавних хорошая книга (а для учителя просто незаменимая) Аллы Киреевой. Но это,…

Не могли бы вы рассказать о сборнике «Стихотерапия», который вы хотели собрать с Новеллой Матвеевой? Как стихотворения могут улучшить самочувствие?

Понимаете, тут есть два направления. С одной стороны, это эвфония, то есть благозвучие — стихи, которые иногда на уровне звука внушают вам эйфорию, твёрдость, спокойствие и так далее. А есть тексты, которые на уровне содержательном позволяют вам бороться с физическим недомоганием. На уровне ритма — одно, а на уровне содержательном есть некоторые ключевые слова, которые сами по себе несут позитив.

Вот у Матвеевой — человека, часто страдавшего от физических недомоганий, от головокружений, от меньерной болезни вестибулярного аппарата и так далее,— у неё был довольно большой опыт выбора таких текстов. Она, например, считала, что некоторые стихи Шаламова, которые внешне кажутся…

Винил ли себя Грушницкий из романа «Герой нашего времени» Лермонтова за ссору с Печориным? Мог ли он покаяться и эти спасти себе жизнь, или случился бы финал дуэли, как в «Дуэли» Чехова?

Ну, финал, какой был в чеховской «Дуэли», случиться не мог, потому что чеховская «Дуэль» как текст, выдержанный опять же в жанре высокой пародии, предполагает совершенно другую расстановку сил. В чеховской «Дуэли» стреляются пародия на Печорина с пародией на Грушницкого. В предельном своём развитии, я это допускаю, Печорин может стать фон Кореном, то есть таким абсолютным циником, почти.

Это же развитие идеи сверхчеловека, но для этого сверхчеловека уже нет ничего человеческого: нет ни гуманизма, ни жалости к слабым, ни милости к падшим — это уже чисто… Рука бы не дрогнула. Это уничтожение Лаевского как паразита. Лаевский — тоже результат долгого вырождения, такой постепенно…

Был ли в XX веке рано умерший писатель имеющий Лермонтовский потенциал?

Я думаю, два таких человека было. Один, безусловно, Гумилев. Мне кажется, что его стихотворения (во всяком случае, его потрясающие совершенно тексты, вошедшие в последнюю книгу, в «Огненный столп») обещали нам какого-то совершенно гениального духовидца. И неслучайно Ахматова называла его поэтом прежде всего духовного, блейковского плана. Мне кажется, что это действительно великий в потенции поэт. Да и хватает великого в его опубликованных текстах.

Второй — это проживший всего двадцать лет (или даже девятнадцать) Владимир Полетаев. Абсолютно гениальный молодой поэт, у которого уже, по-моему, по первым стихам (13-, 14-летнего подростка) было понятно, что он мог бы убрать, вообще…

В чем залог успеха литературного объединения?

Если понимать под литобъединением ЛИТО петербургского образца, то в залог успеха только в том, что в его основе будет стоять талантливый человек. Как ЛИТО Лейкина, ЛИТО Яснова, ЛИТО Слепаковой, в котором я занимался. В Питере очень органична эта система ЛИТО. Вышли все они из литобъединения Глеба Семенова, который был гениальным педагогом прежде всего потому, что там был жесткач настоящий. Семенов никого не щадил. Я видел подборки Слепаковой, Кушнера, Житинского с его пометками на полях — это было безжалостно. Иногда напротив длинного и блестящего стихотворения стоит косая черта и написано: «Две строфы». Он жестко требовал сокращать, он выбивал многословие, прекраснодушие.

Он…

Не могли бы вы проанализировать произведение Михаила Лермонтова «Умирающий гладиатор»?

Это стихотворение из той же породы, что и «Дубовый листок оторвался от ветки родимой». И «Спор», например. Я боюсь, у нас по-настоящему не освещена эта коллизия. Проблема в том, что для Лермонтова отношение к исламу было болезненно важным.

Умирающий гладиатор, «во прахе и крови скользят его колена» — это гибнущая цивилизация. Гибнущий Рим: когда один умирает, а другие смотрят. Когда падение нравов страшное. Вот старый мир в отчаянии беснуется, понимаете. Для самого Лермонтова весьма проблематично было, примет ли его мир новый. Потому что он сам кажется себе старым, желтым — «Ты пылен и желт, и листам моим свежим не пара», разумеется. И возникает вот это страшное…