Нет, к сожалению, в этом довольно серьезная беда современных уроков литературы. Хотя хорошие учебники есть, к примеру учебник Игоря Сухих, можно пользоваться учебником Вайля и Гениса, можно пользоваться массой литературы, которую никак не запрещают учителю литературы привлекать, вплоть до теоретических работ Синявского (например, «История советской цивилизации»). Но концепции никакой навязываемой нет. И большинство продолжает ехать на советских штампах — на «лишних людях», хотя как раз «лишние люди» — это очень пошлый термин, и он ничего не объясняет.
Дело в том, что как раз один из главных сюжетных мотивов русской литературы, один из сюжетных узлов русской прозы девятнадцатого века — это дуэль между «лишним человеком» и «сверхчеловеком». Потому что там есть, действительно, сверхчеловек, обязательно. Русская литература ведь развивается огромными скоростями, темпами. Шутка ли — сто лет прошло от «Ябеды» Капниста до «Вишневого сада». У Европы полтысячелетия ушло на путь от классицизма до абсурда. А у нас меньше ста лет (ну, может, чуть больше, сто пять). Поэтому проблема в том, что русская литература неизбежно в силу своего развития, в силу загляда вперед, озабочена темой эволюции человека. Вот боковая ветвь этой эволюции — «лишний человек», а следующая ступень этой эволюции — это сверхчеловек. Дуэль Онегина с Ленским — там, собственно, Онегин является лишним человеком, он там бесплоден, а Ленский — сверхчеловеком, поэтом, гением. «Быть может, он для блага мира иль хоть для славы был рожден».
И Печорин как раз не «лишний человек», он сверхчеловек. «Лишний человек», понятное дело, Грушницкий. Дальше эта же дуэль, уже в обостренном варианте — это поединок Павла Петровича с Базаровым, понятное тут распределение ролей. Это фон Корен против Лаевского. Это все такие классические сюжетные схемы двадцатого века, но никто этого не объясняет. И никто не предлагает новой концепции «лишнего», которая позволила бы объяснить, откуда, вообще говоря, эти «лишние» берутся. Почему, собственно, человек мыслящий, здоровый («зачем я пулей в грудь не ранен?») вынужден мечтать о смерти, потому что делать ему больше нечего. Этой проблемой никто не задается.
Никаких штампов нет — есть, наоборот, повторение некоторых советских штампов, но, к сожалению, новых концепций преподавания литературы, более того, концепций преподавания в эпоху гаджетов, когда любая информация может быть получена за два клика,— этого нет. Словесникам приходится за счет методистов городских, за счет каких-то учителей в институте усовершенствования, за счет обмена опытом, лекций, книг, приходится пролагать путь по целине. Советская литературоведческая концепция предполагала пусть штампы, но какие-то определенности, от которых можно было отталкиваться. А, к сожалению, очень трудно сегодня, в эпоху таких плавающих, кисельных сущностей (помните, «кисельные барышни» в «Алисе…») невозможно совершенно не то что штамп создать, но концепцию выстроить. Я думаю, что и концепция сегодняшней истории, этого странного зигзага, в котором мы сейчас живем, появится только задним числом. Наш свидетельский опыт будет бесценен, но для этого мы должны дожить до нового времени.
