Моро и сам Уэллс рассматривают этот вопрос скорее как метафору в социальном плане: возможен ли перевод человека из одного класса в другой, из одного разряда в другой. Каким образом может осуществляться эволюция человека. Либо как с человеком-пумой — за счет страданий, за счет чудовищных испытаний, насилия, пыток. Либо за счет закона: дать животному закон, и оно станет человеком.
Уэллс скорее приходил к выводу о том, что этот барьер непреодолим. Знаете, как говорил Шефнер, негативная мудрость — тоже мудрость. Да, превратить человека в животное можно, хотя трудно, а превратить животные в человека нельзя. Это нужен эволюционной скачок. Во всяком случае, этого не могут сделать люди, потому что собачье сердце окажется сильнее человеческого мозга.
Это самый острый вопрос. У меня большой цикл лекций об этом в фантастике 20-х годов. Потому что «Собачье сердце» ведь не единственный пример такого рода. Есть гениальный, хотя очень наивный рассказ Александра Беляева про превращение слона в человека — слон с человеческим мозгом. Есть «Человек-амфибия» тоже на ту же тему. Иными словами, как далеко могут зайти эксперименты безумных ученых. У Севера Гансовского в «Дне гнева», у Мерля в «Разумном животном», из которого сделан культовый фильм «День дельфина».
То есть вопрос, грубо говоря, в том, можно ли дать животному речь, и станет ли оно от этого человеком. Нет. Барьер непреодолим. На эту же тему вечный оппонент и вечный читатель, любитель Уэллса Шоу написал «Пигмалион». Как раз «Пигмалион» написан о том, что что дай, скажем, цветочнице одежду герцогини и прононс герцогини, и она станет герцогиней. Об этом написан «Пигмалион». Там же в «Пигмалионе» именно глубокий социальный и, я бы рискнул сказать, марксистский смысл.
Но никто не замечает той страшной лжи Шоу, той страшной подмены, которая есть в этой пьесе. Потому что не станет она герцогиней. Понимаете, настоящая ситуация в том, что всегда на балу или в семейной жизни из нее вылезет вот эта лондонская цветочница Элиза Дулитл. И может быть, это будет хорошо, потому что цветочница Элиза Дулитл умнее, жизнеспособнее, здоровее аристократки.
Я это к тому говорю, что, понимаете, социальные эксперименты по превращению людей одного класса в другой — они вообще занятны. Вот была такая идея сделать своих интеллектуалов, «красных директоров». Проблема в том, что они всё равно принципиально отличались от «товарищей бывших», от буржуазных спецов.
Люди из низов, которые прошли этот путь, очень часто несут в себе отпечаток такой трагедии, такое внутренней ломки, которая была главной темой героев Шукшина. И мне кажется, что вот это выдавливание из себя раба по капле в известном смысле погубило Чехова. Он выдавил из себя больше, чем может человек, потерял больше крови, чем может. Думаю, что и для Шукшина это был очень мучительный процесс, потому что от одних отстал, к другим не пристал.
Я скорее склонен здесь оставаться на позициях такого уэллсовского пессимизма: кому велено чирикать, не мурлыкайте. В конце концов, человек-пума в результате этих пыток рванулся, вырвался и убил доктора Моро. Поэтому здесь довольно глубокие интуиции Уэллса на довольно страшные темы. Можно ли воспитать аристократа из пролетария? Наверное, можно. Но вопрос, какой ценой. Не ценой ли полного уничтожения, полного разрушения личности?
Во всяком случае, это возвращает нас к «Vita Nostra». Там же действительно говорится, что для того, чтобы стать словом, ты должен убить в себе человека, убить в себе человеческое. Хотя в финале там можно думать о разном.
