Конечно, имел. Более того, мне кажется, что в этом смысле книжка Максима Чертанова об Уэллсе (в Англии уже, по-моему, переведенная) довольно показательна, потому что Чертанов первым у нас за большое довольно время попытался рассмотреть Уэллса именно как социального такого мыслителя, настоящего философа, монстра, в каком-то смысле как мастера социального прогноза. И, конечно, «Война миров» и в особенности «Машина времени», в огромной степени «Человек-невидимка» — это прежде всего социальные диагнозы и только потом уже фантастические опусы.
Мне кажется, что Уэллс — одна из крупнейших фигур среди наследников Диккенса, среди Честертона, Моэма, Уайльда, Киплинга. Рассматривать его надо в этом контексте. Шоу, безусловно… Он величайший политический мыслитель в литературе начала века; прогнозы его очень горькие, в большинстве своем они сбылись, прежде всего говорю об «Острове доктора Моро».
У меня был очередной курс лекций с детьми в «Прямой речи». Многие очень смутились, почему я рекомендовал детям читать «Остров доктора Моро». Но послушайте, я же предупредил, что это страшная книга, я предупредил, что она может лишить их сна, что… Там страшнее смотреть картинки, на мой взгляд (всякого человека-пуму и так далее), но это детская книга, это подростковое чтение. Почему бы детям его не дать? Но меня часть спрашивает, почему я даю детям Савинкова. Да потому что это детское чтение, понимаете? Подростковое. Савинков ведь — о нем, кстати, тоже есть много вопросов в связи с моей статьей в «Дилетанте» — действительно довольно интересная фигура в том смысле, что он конституировал новый тип, описал новый тип человека, который пришел в начале столетия.
Для этого человека прежде всего характерно отсутствие предписанных эмоций: вот надо раскаиваться, а он не раскаивается, надо бояться, а он не боится, надо отвечать взаимностью на любовь, он не отвечает. Это трагический тип: он хочет, но не может почувствовать то, что надо чувствовать. И вот остановить человека модерна очень трудно. Именно человек модерна, для него как раз и характерна прежде всего некоторая безэмоциональность, некая эмоциональная скудость. Бондарчук вот объясняет это тем, что его инопланетяне бессмертны, и человек модерна тоже как-то… Он, что ли, менее плотно окружен смертью, он практически бессмертен, он о ней не думает, а где нет смерти, там нет эмоций, это довольно элегантная версия.
Мне кажется, что вообще общая черта человека начала века — это его презрение к морали. И остановить такого человека можно только одним путем — путем войны, о чем Савинков рассказал в своем на мой взгляд великом и недооцененном романе «То, чего не было». Мы сейчас живем среди того, что в этом романе описано, потому что реакция — это и есть удавшаяся попытка остановить модерн. А что модерн — это дело веселое и приятное, так этого не бывает: наоборот, человек модерна — такой, как Савинков — как раз и есть мокрец.
Стругацкие очень точно написали, что «будущее всегда беспощадно по отношению к прошлому». И жрицы, между прочим, партеногенеза тоже беспощадны к мужикам из деревень, они рассматривают их как генетический материал в лучшем случае: приходят мертвяки, крадут женщин, мертвяки-роботы, как мы помним. Будущее приходит со своими критериями, а мораль будущему чужда, потому что оно приходит, чтобы наступить, будущее наступает, наступает на нас, наступает во всех смыслах: наступает как атакующая армия, наступает, как человек на жука, и наступает как новое время.
В этом смысле Савинков, конечно, безумно интересен, потому что герои «Коня бледного» — это люди без чувств, люди без сострадания; они как в «Караморе» у Горького (много раз я цитировал) пытаются заставить себя мучиться совестью и не могут. Для того чтобы остановить их довольно страшных людей, как правило, человечество прибегает к одному и тому же очень действенному способу — оно устраивает войну. И эту войну мы наблюдаем.
