Задебренные лесом кручи:
Когда-то там, на высоте,
Рубили деды сруб горючий
И пели о своем Христе.
Теперь пастуший кнут не свистнет,
И песни не споет свирель.
Лишь мох сырой с обрыва виснет,
Как ведьмы сбитая кудель.
Навеки непробудной тенью
Ресницы мхов опушены,
Спят, убаюканные ленью
Людской врагини — тишины.
И человек печальной цапли
С болотной кочки не спугнет,
Но в каждой тихой, ржавой капле —
Зачало рек, озер, болот.
И капли ржавые, лесные,
Родясь в глуши и темноте,
Несут испуганной России
Весть о сжигающем Христе.
Стихотворение он начал в 1907 году, а завершил его в 1914-м. Дата здесь принципиальна. Блок уже в 1916 году почти ничего не писал. Здесь очень важно, что это именно 1914 год — вот необходимость параллельного преподавания истории и литературы, — ведь к этому году блоковское чувство конца, гибели обостряется без всякой связи с политикой. Как он пережил в 1905 году период потрясающего вдохновения — десять гениальных стихов написано за лето, в диапазоне от «Старушки и чертенят» до «Девушка пела в церковном хоре…», так он и в 1914 году испытывает тоже сначала невероятное вдохновение — это цикл «Кармен», а потом — вторая половина года — страшные предчувствия, это как раз «Рубили деды сруб горючий…».
Это ощущение застоя, застоявшейся России, не случайно текст начат в 1907 году: это ощущение, что какая-то страшная тишина повисла над страной. И действительно, реакция 1905-1907 годов была временем страшной тишины. Но ржавые капли капают и копятся, и это будет кровавая река. Вот это ощущение набухания кровавой капли в этом стихотворении есть.
Конечно, староверческие, старообрядческие корни Блока недостаточно изучены. То, что у него впереди Исус Христос (именно в старообрядческом древнем написании — «Исус»), — это тоже очень неслучайная вещь. Драму он собирался написать об Иисусе, так в черновиках, а здесь вот это четырехбуквенная формула. Собственно, староверчество для Блока — символ народной веры, неофициальной. И для него в движении самосожженцев, самосжигателей, в движении этих старообрядцев, в дремучих срубах — та дремучая, коренная народная вера, которая Россию опять потрясет и сотрясет, и вернет ее к прежнему состоянию. Потому что налет государства (или покров государства) — это, для Блока, что-то сродни мандельштамовскому «светлому покрывалу европейской культуры, которое Петербург набросил на Россию». В оригинале, в подлиннике это дикая, народная вера, и Блок с этой верой совпадает, отсюда и неслучаен его интерес к сектам.
Это было вообще для Серебряного века общим местом — интерес к народной вере, и в книге Эткинда «Хлыст» это наиболее подробно разобрано. Интерес к скопчеству, который для Блока совпадает с всегда ему присущим пониманием секса как напоминания о смерти… Скажем, в его очерке о Катилине, в его обращении к Аттису в поэме о самооскоплении, его интересе к чистоте телесной и ненависти к сексуальной стороне жизни как напоминающей о смертности, о бренности, — все это восходит еще к мотиву убийства Катьки, потому что апостолы не станут подлинными апостолами, не пойдут за Христом, пока не убьют Магдалину. Магдалина — это ведь поэма «Двенадцать» об убийстве Магдалины, об убийстве женщины. Потому что пока не убьют женщину, связанную с плотью, напоминающую о плоти, они не достигнут свободы. Вот эта самосжигающая свобода, это самоуничтожение… Ведь для Блока свобода — это всегда самоуничтожение, самосожжение. «Рубили деды сруб горючий и пели о своем Христе» — это для него знак гибели, знак самоуничтожения. Не зря Лидия Чуковская писала, что Пастернак хотел переписать Блока в мажоре. Для него революция — это начало новой жизни, а для Блока — конец старой жизни и конец жизни собственной. Для него революция — это самосожжение России в том числе. И Россия приносит себя в жертву, потому что она для Блока — образ женский, это та красавица, которая, помните, «а ты все та же — лес, да поле, да плат узорный до бровей». То есть Россия сжигает себя во имя остального мира. Вот это, собственно старообрядческое понимание революции, которое у Блока было очень сильным.
Надо заметить, что вот эта старообрядческая революция у Клюева тоже почувствована:
Есть в Ленине керженский дух,
Игуменский окрик в декретах,
Как будто истоки разрух
Он ищет в «Поморских ответах».
«Поморские ответы» — главный манифест старообрядческого мировоззрения, это главная книга старообрядчества. И «Поморские ответы» для Клюева тоже абсолютно революционный текст. Аввакум и боярыня Морозова для него — фигуры революционные, потому что это народная вера вопреки официальной церкви. Эта вера жива, эта вера уцелела и сбросила наконец этот гнет официальной церковности.
Вообще для Серебряного века чрезвычайно характерно понимание официальной церкви как церкви антихристовой. Это сегодня звучит крамолой, но вы почитайте то, что об этой антихристовой церкви писали люди Серебряного века: то, что писал Ключевский о «свечегасах православия»; то, что писал Мережковский в «Христе и Антихристе». Для него как раз Петр — фигура антихристианская, потому что он как раз сделал церковь государственной, огосударствил духовную жизнь. А Алексей для него такое, если угодно, знамя народной веры. Хотя Мережковский относился к Петру с такой симпатией художника, но для него именно старообрядцы хранят душу веру.
Кстати говоря, эти образы старообрядцев, эти коллизии бесстыдно заимствованы Алексеем Толстым в «Петре Первом», потому что он искренне полагал, что Мережковского уже никогда в России читать не будут. Это было большое заблуждение — Мережковского в России как раз читают. А вот читает ли сейчас кто-нибудь «Петра Первого» работы Алексея Николаевича — большой вопрос. Он там и из Булгакова потырил хорошо… То есть нет, наоборот. Булгаков же в сцене шабаша, в сцене полета Маргариты с мазью цитирует буквально сцену шабаша из Мережковского, из «Леонардо да Винчи» («Воскресшие боги»), когда, помните, ведьма там натирается зеленой мазью с запахом гнили и летает в корыте над болотом. Это прямая совершенно Маргарита.
И Булгаков, и Толстой (очень, кстати, близкие, хорошо знакомые, очень хорошо друг к другу относившиеся)… Не случайно Булгаков такой дружеский шарж на Толстого в «Театральном романе» представил. И не случайно Булгаков заимствовал у Толстого тараканьи бега, придуманные в «Ибикусе» и попавшие в пьесу «Бег». Они очень близкие писатели, очень похожие. И, кстати говоря, роман «Мастер и Маргарита» вполне мог бы быть написан Алексеем Николаевичем — это роман в его духе и стилистике, в стилистике совершенно оголтелого масскульта. Но оба они щедро тырили из Дмитрия Мережковского, потому что думали, что это литература уже навеки похеренная. И вот образы самосожженцев-старообрядцев, образы ушедших куда-то в древние леса и там прячущихся от антихриста истинных верующих были и Блоку чрезвычайно близки. Потому что вспоминают все, особенно Розанов, как ездили смотреть радения, интересовались хлыстами.
Кстати, интерес Блока к Пимену Карпову с его «Пламенем», к Клюеву, который был. Интерес к Есенину, я думаю, был меньше, потому что Есенин был младше и был не так мастеровит. Но интерес к Клюеву был, потому что для него Клюев — голос оттуда, голос от той настоящей России, которая настоящей церковью не отравлена.
Ведь понимаете, что такое русская революция с точки зрения деятелей искусства Серебряного века? Это вообще был и хард-проект. Экономические корни этой революции, которые так любил Ленин, они вообще видеть не желали. История для них — это никак не хроника развития производительных сил и производственных отношений. «Праздничная история человечества, как говорил Набоков, которая марксистами сведена к скучному производственному интересу». Праздничная история человечества (во всяком случае, для символистов) — это именно торжество подлинной религии над официальной церковностью. Вот что такое русская революция. Это встал народ и водрузил знамя своей веры. Вот поэтому впереди Исус Христос.
Понимаете, вечная проблема — почему Блок видит во главе «Двенадцати» Христа, причем именно Исуса, именно старообрядца? Он и сам пишет: «Я сам иногда глубоко ненавижу этот женственный призрак» (там тоже довольно страшные и кощунственные слова, потому что для него Христос — не мужчина и не женщина, как он писал). Он видит Христа впереди потому, что это Христос сжигающий. Это тайна народной веры, которая в душе живет. Это протест против официальной церковности, «пальнем-ка пулей в святую Русь — в кондовую, в избяную, в толстозадую». Для него официальная церковь — «кондовая, избяная, толстозадая». Это официальный патриотизм, это официальная Россия, это вообще все государство с его пыточным аппаратом, с его абсолютно палаческими принципами. Это все враждебно для Блока, он этой России не принимает. Его Россия — это Россия билибинская, Россия древняя, Россия романтическая, Россия «Слова о полку» и в огромной степени, конечно, это Россия поля Куликова. Это Россия, противопоставленная русской азиатчине.
И именно поэтому таким страшным помрачением сознания был культ этой азиатчины в «Скифах»; сама идея скифства, которая прозвучала впервые у Иванова-Разумника, была Блоком подхвачена и в плохом стихотворении реализована. Настоящая Россия — это вот что:
Ну что ж? Одной заботой боле —
Одной слезой река шумней,
А ты все та же — лес, да поле,
Да плат узорный до бровей…
…
Пускай заманит и обманет, —
Не пропадешь, не сгинешь ты,
И лишь забота затуманит
Твои прекрасные черты.
Нам важно помнить об этой России. Это необязательно Россия, сжигающая себя, но это Россия подлинная, Россия подлинной веры, подлинной правды и подлинного стихийного протеста. Пока она у нас в душе, все будет с нами хорошо. Читайте и перечитывайте Блока.
