Войти на БыковФМ через
Закрыть
Лекция
Литература

Александр Блок, «Скифы»

Дмитрий Быков
>100

Поговорим немножко еще про Блока, собственно, про «Скифов». У Блока есть два произведения 1908 и 1918 года, с десятилетним диаметром, которые осмысляют русскую татарщину, русскую азиатчину. «На поле Куликовом» — это победа белой силы над желтой. Вы понимаете, в огромной степени Блок был учеником Владимира Соловьева. А Владимир Соловьев, когда писал «и желтым детям над забаву даны клочки твоих знамен», говорил, что Россия (не только Россия, Европа) предала христианство, огосударстив его, сделав его государственной религией. «Панмонголизм! Хоть имя дико, но мне ласкает слух оно». Потому приходит панмонголизм, что Европа потеряла себя, что она огосударствила веру, что она секуляризировала ее, что она предала сакральное.

Эта мысль апокалиптическая не нова. Мысль о гибели Европы и о том, что приходят свежие силы с Востока впервые с такой полнотой высказана еще Лермонтовым в «Умирающем гладиаторе». «Дубовый листок оторвался от ветки родимой» — это ведь постаревший Восток, «бедный листочек дубовый», который ищет утешения у молодой чинары, а молодая чинара — это вовсе не молодая красавица, равнодушная к старику, как думают иные. Чинара — это символ Востока, и зеленые листья ее — это цвет ислама. Это именно цвет, который манит уставшего, пожелтевшего и запыленного бурей жизни европейца, который пришел на Кавказ искать истины да там и погиб. Это история Печорина, который гибнет, возвращаясь из Персии, и предчувствие гибели Лермонтова самого, «кавказского пленника». Кавказ становится зоной притяжения и местом смерти.

Вот это ощущение, что Европа предала себя и приходит волна дикого варварства — панмонголизма,— это идея Соловьева, что XX век будет желтым. XX век стал еще веком кризиса Европы, а в XXI веке, действительно, панмонголизм (такой, как в «Трех разговорах», отсюда не случайно их последняя румынская экранизация) очень может стать желтым веком. Я не думаю, что это хорошо; не думаю, что это стопроцентно вероятно, но новая какая-то сила, бесспорно, идет оттуда. Правда, я не думаю, что это сила философская; скорее, это сила индустриальная. Она может прийти, не вопрос.

Теперь вот если Блок в 1908 году, сочиняя «На поле Куликовом», верит в белую Россию, в Россию христианскую, которая потому, может быть, и преподаст Западу вечный урок, что она не часть Запада, то к 1920 году он в это не верит, и появляются «Скифы». Что такое «Скифы»? Это стихотворение, выдержанное в тональности Огюста Барбье, и примерно в той же тональности, в которой выдержан блоковский цикл «Ямбы». Блок был гением, когда слушал музыку эпохи, но когда он начинал думать сам, он бывал иногда не очень умен, как и все поэты-трансляторы. «Ямбы» — это довольно слабые стихи, «Вольные мысли» чуть получше, но дело в том, что у Блока с мыслями не очень хорошо обстоит дело, а вот со звуками, иногда с сюжетами, которые ему внезапно приходят,— там хорошо. А вот мысли — Блок же не поэт мысли, не ритор ни в какой степени. Именно поэтому юмор его так странен, именно поэтому его утопии так несбыточны, как бесполая утопия «Катилины», которую тот же Эткинд подробно разбирает.

Мне представляется, что «Скифы» — следствие зависимости Блока от эпохи. Пришло время, как ему показалось, азиатчины, и он растворился в этой азиатчине покорно. Он стал транслировать этот звук. Но самое пошлое, что есть в большевизме, самое пошлое, что было в революции,— это скифство; это то, что подхватили сменовеховцы, Устрялов в первую очередь; те, кто провозгласил Сталина красным монархом. «Вот мы — Азия». «Европа гибнет, а мы — молодая, свежая, варварская Азия, которая нам сейчас реставрирует империю». «Скифы» полны высокомерия к Европе: «Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет в тяжелых, нежных наших лапах?» Это то отвращение и то отношение пренебрежительное отношение к Европе, которое очень было распространено (смотри книгу Добренко «Поздний сталинизм») в послевоенной России. «Мы спасли Европу». «Европа предала себя и чуть не погубила мир фашизмом, а мы спасли, мы — сверхлюди». Это идея Эренбурга в «Буре», ну и это скифская, блоковская идея. Мы особые: «Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы…», «держали щит меж двух враждебных рас — монголов и Европы». Мы не монголы (это очень важно), мы — мост между азиатчиной и Европой, мы лучше азиатчины, человечнее, глубже. Мы всепреемлющи, мы умеем все.

Понимаете, когда (женского рода от слова «подонок» я не знаю) одна подонок недавно написала — у нее хроника, как едут наши машины по Италии, машины медицинские,— «На Бергамо!» (типа «На Берлин!»). Гуманитарная помощь в формате завоевания. Stampa уже успела написать, что эта гуманитарная помощь была не совсем уместной, и они там очень удивляются, почему приехали военные, а не врачи. Я считаю, что дареному коню в зубы не смотрят; конечно, тут прежде всего надо сказать спасибо, но с другой стороны и то, что прислали не совсем то и ужасно этим кичатся и гордятся, мне не нравится. Потому что Европа на самом деле тоже помогает Италии, но помогает негромко и без высокомерия. А вот это высокомерие «мы опять спасли мир» — это Скифия. Это вот «скифы мы, мы азиаты». Эта высокомерное, дурновкусное, страшно глупая блоковское стихотворение не является финальным аккордом его творчества, а финальный аккорд — это «Пушкинскому дому» — стихотворение действительно великое и, как правильно говорит Гиппиус, дает нам право опять любить нашего Блока. Именно поэтому движение «Скифы» было обречено, именно поэтому любой ресентимент, любая гордыня, любое упоение собой всегда выглядят таким провалом вкуса. Мы любим Блока не за это.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Почему герои Андрея Платонова презирают физическую сторону любви?

Они ее не презирают, они ею тяготятся, мучаются, они ненавидят себя за эту необходимость, и им это мешает. Вообще утопическая идея ранней советской власти была в избавлении от телесности. Александр Эткинд очень интересно прослеживает ее у Блока, в главе из «Хлыста», там подробно разбирается статья Блока о Катилине и объясняется, почему в этом стихотворении цитируется катулловский «Аттис» об оскоплении. Мысль Эткинда сводится к тому, что для Блока женщина — это напоминание о смерти, плотская сторона любви — напоминание о смерти, поэтому Христос для Блока не мужчина и не женщина, поэтому Катьку убивают в «Двенадцати». Убийство женщины — это та жертва, которую необходимо принести, потому что пол —…

Теряет ли свою актуальность суггестивная поэзия? Не кажется ли вам, что риторическая лирика сегодня популярнее, так как читателям нужны знакомые формулировки для их ощущений?

Нет, это далеко не так. Риторическая поэзия сегодня как раз на вторых ролях, потому что слишком зыбко, слишком таинственно то, что надо сформулировать. Риторическая поэзия же менее универсальна. Понимаете, чем загадочнее формула, тем она универсальнее, тем большее количество людей вчитают в нее свои представления. Блоковское «пять изгибов сокровенных» как только не понимали вплоть до эротических смыслов, а Блок вкладывал в это очень простое воспоминание о пяти переулках, по которым он провожал Любовь Дмитриевну. Это суггестивная поэзия, и Блок поэтому так универсален, и поздний Мандельштам поэтому так универсален, что их загадочные формулы (для них абсолютно очевидные) могут…

Кто является важнейшими авторами в русской поэзии, без вклада которых нельзя воспринять поэзию в целом?

Ну по моим ощущениям, такие авторы в российской литературе — это все очень субъективно. Я помню, как с Шефнером мне посчастливилось разговаривать, он считал, что Бенедиктов очень сильно изменил русскую поэзию, расширил её словарь, и золотая линия русской поэзии проходит через него.

Но я считаю, что главные авторы, помимо Пушкина, который бесспорен — это, конечно, Некрасов, Блок, Маяковский, Заболоцкий, Пастернак. А дальше я затрудняюсь с определением, потому что это все близко очень, но я не вижу дальше поэта, который бы обозначил свою тему — тему, которой до него и без него не было бы. Есть такое мнение, что Хлебников. Хлебников, наверное, да, в том смысле, что очень многими подхвачены его…

Чем образ иронии в статье «Ирония» Блока отличается от сократовской иронии?

Дело в том, что ирония Сократа — это высокая пародия, это ирония Христа. Ведь и Христос, как я уже много раз говорил, занимается высоким пародированием Ветхого Завета. Сократовская ирония возвышает, киническая ирония снижает. Просто вещь можно переместить в более высокий контекст — усилить её; а можно в цинический, грубый — ослабить. Вот Блок говорит прежде всего об иронии именно в киническом смысле, потому что подвергать всё осмеянию — это признак отказа от исторического усилия, это признак слабости.

В своё время, например, Петров в книге «Мой друг Ильф» писал: «У нас не осталось мировоззрения, нам его заменила ирония». Это так. В этом смысле представители одного поколения и…

Что общего у прозы Александра Блока и Булата Окуджавы?

Что общего у поэзии Блока и Окуджавы, подробно написано у меня в книжке про Окуджаву. Что касается прозы, тут любопытная мысль. Поскольку я назвал Окуджаву такой инкарнацией Блока, новым воплощением этого типа поэта через 40 лет, то мне кажется, что душа в своих мытарствах чему-то может научиться, чего-то набраться.

У Блока была проблема в том, что при всей своей божественной музыкальности, при гениальности отрывков его прозы, о которой говорил Пастернак, он не умел писать сюжетные вещи. Когда он захотел написать сюжетную биографию (ему не далось «Возмездие» в прозе, он решил написать «Исповедь язычника»). «Исповедь» он довел до встречи с Любовью Дмитриевной, и как-то не пошло…