Поговорим немножко еще про Блока, собственно, про «Скифов». У Блока есть два произведения 1908 и 1918 года, с десятилетним диаметром, которые осмысляют русскую татарщину, русскую азиатчину. «На поле Куликовом» — это победа белой силы над желтой. Вы понимаете, в огромной степени Блок был учеником Владимира Соловьева. А Владимир Соловьев, когда писал «и желтым детям над забаву даны клочки твоих знамен», говорил, что Россия (не только Россия, Европа) предала христианство, огосударстив его, сделав его государственной религией. «Панмонголизм! Хоть имя дико, но мне ласкает слух оно». Потому приходит панмонголизм, что Европа потеряла себя, что она огосударствила веру, что она секуляризировала ее, что она предала сакральное.
Эта мысль апокалиптическая не нова. Мысль о гибели Европы и о том, что приходят свежие силы с Востока впервые с такой полнотой высказана еще Лермонтовым в «Умирающем гладиаторе». «Дубовый листок оторвался от ветки родимой» — это ведь постаревший Восток, «бедный листочек дубовый», который ищет утешения у молодой чинары, а молодая чинара — это вовсе не молодая красавица, равнодушная к старику, как думают иные. Чинара — это символ Востока, и зеленые листья ее — это цвет ислама. Это именно цвет, который манит уставшего, пожелтевшего и запыленного бурей жизни европейца, который пришел на Кавказ искать истины да там и погиб. Это история Печорина, который гибнет, возвращаясь из Персии, и предчувствие гибели Лермонтова самого, «кавказского пленника». Кавказ становится зоной притяжения и местом смерти.
Вот это ощущение, что Европа предала себя и приходит волна дикого варварства — панмонголизма,— это идея Соловьева, что XX век будет желтым. XX век стал еще веком кризиса Европы, а в XXI веке, действительно, панмонголизм (такой, как в «Трех разговорах», отсюда не случайно их последняя румынская экранизация) очень может стать желтым веком. Я не думаю, что это хорошо; не думаю, что это стопроцентно вероятно, но новая какая-то сила, бесспорно, идет оттуда. Правда, я не думаю, что это сила философская; скорее, это сила индустриальная. Она может прийти, не вопрос.
Теперь вот если Блок в 1908 году, сочиняя «На поле Куликовом», верит в белую Россию, в Россию христианскую, которая потому, может быть, и преподаст Западу вечный урок, что она не часть Запада, то к 1920 году он в это не верит, и появляются «Скифы». Что такое «Скифы»? Это стихотворение, выдержанное в тональности Огюста Барбье, и примерно в той же тональности, в которой выдержан блоковский цикл «Ямбы». Блок был гением, когда слушал музыку эпохи, но когда он начинал думать сам, он бывал иногда не очень умен, как и все поэты-трансляторы. «Ямбы» — это довольно слабые стихи, «Вольные мысли» чуть получше, но дело в том, что у Блока с мыслями не очень хорошо обстоит дело, а вот со звуками, иногда с сюжетами, которые ему внезапно приходят,— там хорошо. А вот мысли — Блок же не поэт мысли, не ритор ни в какой степени. Именно поэтому юмор его так странен, именно поэтому его утопии так несбыточны, как бесполая утопия «Катилины», которую тот же Эткинд подробно разбирает.
Мне представляется, что «Скифы» — следствие зависимости Блока от эпохи. Пришло время, как ему показалось, азиатчины, и он растворился в этой азиатчине покорно. Он стал транслировать этот звук. Но самое пошлое, что есть в большевизме, самое пошлое, что было в революции,— это скифство; это то, что подхватили сменовеховцы, Устрялов в первую очередь; те, кто провозгласил Сталина красным монархом. «Вот мы — Азия». «Европа гибнет, а мы — молодая, свежая, варварская Азия, которая нам сейчас реставрирует империю». «Скифы» полны высокомерия к Европе: «Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет в тяжелых, нежных наших лапах?» Это то отвращение и то отношение пренебрежительное отношение к Европе, которое очень было распространено (смотри книгу Добренко «Поздний сталинизм») в послевоенной России. «Мы спасли Европу». «Европа предала себя и чуть не погубила мир фашизмом, а мы спасли, мы — сверхлюди». Это идея Эренбурга в «Буре», ну и это скифская, блоковская идея. Мы особые: «Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы…», «держали щит меж двух враждебных рас — монголов и Европы». Мы не монголы (это очень важно), мы — мост между азиатчиной и Европой, мы лучше азиатчины, человечнее, глубже. Мы всепреемлющи, мы умеем все.
Понимаете, когда (женского рода от слова «подонок» я не знаю) одна подонок недавно написала — у нее хроника, как едут наши машины по Италии, машины медицинские,— «На Бергамо!» (типа «На Берлин!»). Гуманитарная помощь в формате завоевания. Stampa уже успела написать, что эта гуманитарная помощь была не совсем уместной, и они там очень удивляются, почему приехали военные, а не врачи. Я считаю, что дареному коню в зубы не смотрят; конечно, тут прежде всего надо сказать спасибо, но с другой стороны и то, что прислали не совсем то и ужасно этим кичатся и гордятся, мне не нравится. Потому что Европа на самом деле тоже помогает Италии, но помогает негромко и без высокомерия. А вот это высокомерие «мы опять спасли мир» — это Скифия. Это вот «скифы мы, мы азиаты». Эта высокомерное, дурновкусное, страшно глупая блоковское стихотворение не является финальным аккордом его творчества, а финальный аккорд — это «Пушкинскому дому» — стихотворение действительно великое и, как правильно говорит Гиппиус, дает нам право опять любить нашего Блока. Именно поэтому движение «Скифы» было обречено, именно поэтому любой ресентимент, любая гордыня, любое упоение собой всегда выглядят таким провалом вкуса. Мы любим Блока не за это.
