Мне кажется, что развитие фэнтезийного жанра (Кортасара я уж никак не считаю фэнтези) — это реакция на события 30-40-х годов, когда перестала быть универсальным объяснением и экономика, и социология, и психология; когда человек начал вести себя непредсказуемым образом, когда в жизнь стала вторгаться мистика. Вот тогда стали появляться фантастические тексты — «Сожженный роман» Голосовкера, «Мастер и Маргарита» Булгакова, «Пирамида» Леонова, «Старик Хоттабыч» Лагина, отчасти «Судьба барабанщика» Гайдара, с вторжением совершенно каких-то адских сущностей в жизнь мальчика. Эти дядя и старик Яков, конечно, они такие привидения, призраки. И старая графиня эта. У меня есть ощущение, что иррациональность той реальности 30-х годов, непостижимость и большого террора, и войны, и обращения самых цивилизованных, казалось бы, стран мира к совершенно пещерному варварству,— все это спровоцировало эту волну фантастики, потому что ведь Вторую мировую нельзя описать, не прибегая к фантастике, мне кажется. Как и русскую революцию нельзя описать в реалистическом романе, а можно в символистском и отчасти фантастическом, как в «Докторе Живаго». Точно так же невозможно описать Вторую мировую войну, не прибегая к метафоре Мордора. Мне кажется, самая реалистичная книга о Второй мировой войне — это, как ни странно, «Властелин колец», которая охватывает феномен этой войны в целом. При том, что я не люблю «Властелина Колец». Но реалистическая проза на этом материале вообще невозможна, она охватывает частности.
То, что человек, человечество начали сходить с ума — это и есть, собственно, бурный расцвет фэнтези как единственная реакция, потому что реализм перестал быть объяснением, и, строго говоря, история перестала развиваться в жанре реализма. То, что происходило, не имело ни географических, не геополитических, ни экономических объяснений, как и всякий экстаз. Это вещи именно в жанре коллективного безумия. И мне кажется, что и литература абсурда, часто нами упоминаемая, и фантастика, вот этот громкий реванш фэнтези, который мы наблюдаем сегодня,— это никаким образом не литературное развитие, это развитие истории, пошедшей вне колеи.
