Можно ли назвать Всеволода Гаршина ранней инкарнацией Леонида Андреева?

Я думаю, прав Вересаев, который сказал: «Я, в отличие от Андреева, был на войне и я ее воспринимаю иначе. Там к ужасу привыкаешь, а он пишет так, как будто ужас войны продолжает тебя лупить по глазам, по сердцу, по нервам каждый день. Тогда можно сойти с ума». А самое ужасное в том, что это все становится буднем, рутиной.

Но сам рассказ очень талантливый. Понимаете, какая вещь? Андреев очень талантливый. Он ослепительно талантливый писатель. Достоверен он или нет, есть ли у него вкус или такт, можно спорить о «Рассказе о семи повешенных», можно предъявлять претензии к «Моим запискам», мы их как раз проходим сейчас в рамках университетского курса в Бард-колледже в теме «Тюрьма, ссылка и…

У Леонида Андреева есть такие странные стихотворения в прозе, а это в чистом виде такое стихотворение в прозе. Никакого особенного смысла там нет, но это рассказ о писателе (правда, там это не названо своими именами). Там пожары, горит соседняя деревня, тяжелый страшный дым, страшная атмосфера пожара. И набат звенит. Вдруг лирический герой (или автор) видит, как рядом с ним появляется высокий тощий человек, который тоже, как набат, начинает произносить: «Бам-бам-бам!». Это очень страшно, по-андреевски, написано. Человек, который увлекся тревогой, перенял эту тревогу и стал по-набатному орать. И он становится вечным спутником главного героя. Может быть, это такая метафора…

Да я бы не сказал, что он стоит особняком. Проблема в том, что людей его поколения, да и собственные его тексты мы знаем очень мало. Пропал роман «Странники ночи», пропало огромное количество стихов. Он чудом восстановил «Розу Мира» перед смертью. 

Андреев принадлежит к поколению, которое было не просто выбито (он участвовал в войне и мог много раз не вернуться оттуда), но к поколению, которому грубо заткнули рот. Он ровесник Благининой, он ровесник Тарковского и Штейнберга.  Это поколение было загнано в переводы, либо сидело, либо молчало и писало всю жизнь в стол. Поэтому самое удивительное, что контекст андреевского творчества, метафизики вот этой, из которой, на мой…

Нет, ребята, это не готика. Потому что Клара Милич обещает Аратову, обещает Якову после смерти воссоединение и счастье, и, конечно, мир окружён страшными снами, да, но эти страшные сны только до тех пор, пока Яков её отвергает. А как только он её полюбил и понял, за гробом всё будет прекрасно, и помните светлую улыбку на его лице, с которой, собственно, Аратов умирает. Потом вспомним «Майскую ночь». Конечно, мир Гоголя страшный мир, и в конце концов Гоголь в этот страх провалился. Но и в страшной мести бог всё-таки носитель доброты. Помните, он говорит: «Страшна казнь, тобой выдуманная, человече, но и тебе не будет покоя, пока враг твой мучается». То есть бог всё-таки носитель справедливости, а не зла. В…

Ну, скандинавская литература в той или иной степени оказала влияние на всю европейскую и, рискну сказать, и на американскую литературу модерна. В первую очередь, Ибсен отдувался за всех, во-вторую, Стриндберг. Я сейчас скажу довольно парадоксальную и, конечно, навлекающую на меня всякие громы, вещь, но дело в том, что островная культура или, во всяком случае, культура, близко граничащая с морем, со стихиями, с горами, с лавинами, она по определению очень вот смертоцентрична, как заметил когда-то Гребенщиков: «Японская культура построена вокруг идеи смерти, потому что вся Япония построена на идее предела». Ну, там, куда ни шагнёшь, обязательно или извержение вулкана, или море, она вся зажата…

Как раз «Западня» не пришла бы мне в голову первой. Я когда-то за день прочел «Карьеру Ругонов». Ну что хотите — мне было 12 лет. Для меня любовь Сильвера и Мьетты была личной драмой, личным переживанием. Я до сих пор думаю, что лучшая история подростковой любви, лучшее, что вообще написано о любви подростков — это «Карьера Ругонов».

Я прочел ее за день. Я в своей жизни 3 книжки (в этом возрасте) прочел за день: «Остров сокровищ» Стивенсона (я могу сколько угодно ругать эту книгу, но оторваться от нее нельзя), «The Picture of Dorian Gray» в оригинале и «Карьеру Ругонов» за сутки, за день. Ну, время было — что делать?

А вот из других романов Золя — у нас здесь с матерью общий вкус. Я дико люблю…

Знаете, назвать Леонида Андреева романтиком я бы не рискнул. Хотя в Сашке Жегулеве есть, конечно, черты романтического героя. Вообще мне кажется, что как раз романтики-то у него никакой нет. Он экспрессионист. Это немного другое.

Экспрессионисты — они скорее анти-романтики. Понимаете, они скорее показывают, до чего довел романтизм. Показывают мир, искореженный романтическими героями. Леонид Андреев же был человек очень гуманный, несмотря на то, что иногда, как в 1914 году, этот гуманизм ему изменял. Но он дорого за это платил. Понимаете, ну какой он романтик? Вы вспомните «Ангелочка», «Баргамота и Гараську», «Кусаку». Скорее такой очень сентиментальный писатель.

Я не считаю «Сашку Жигулева» сильным романом. В принципе, романная форма — это не форма Андреева. Он гениальный драматург, очень хороший новеллист. Но у меня сложное отношение к роману. В общем, «Сашка Жегулев» кажется мне после единственного прочтения книгой довольно дурного вкуса. Как, собственно, и «Роман-царевич» Гиппиус, как и «Конь бледный» Савинкова. При том, что Савинков (Ропшин) замечательный писатель. Но это не лучшее, что написал Андреев. Хотя, безусловно, для первого знакомства это впечатляющее чтение. А тогда же мистика была абсолютно естественна. Она входила в историософию.

А это совершенно неважно. Он и не живет. Понимаете, вся жизнь — это лепет идиота. То есть «Житие Василия Фивейского в каком-то смысле подготовило (и я абсолютно уверен, что если Фолкнер и не читал книгу «Шум и ярость», то он о ней слышал).

Жизнь — это сны, который снятся идиоту. Помните — огненная лента, которая разворачивается под черепом. Это сны. По мысли Андреева, жизнь — это сон идиота. Повесть, которую пересказал дурак. Какова центральная мысль Андреева? Вот центральная мысль Андреева — о том, что Бог или безумец, или ребенок. Это очень страшная мысль. Но у Андреева были такие концепты.