Айтматов как раз не слишком нравоучителен. Да, у него есть такая немножко нарочитая, немножко архаическая дидактичность. У Искандера она пародийна, у него – скорее педалирована. Но я не думаю, что Айтматов дидактичен. Наоборот, Айтматов возвращал советскому читателю чувство неприкрытого трагизма – например, как в повести «Ранние журавли». Она чудовищна по безысходности… я до сих пор с содроганием вспоминают ее жуткий открытый финал, абсолютно жуткий.
Ну или там «Прощай, Гульсары!». Дидактические вещи у него – может быть, «Белый пароход», может быть, в каком-то смысле… хотя она тоже такая слезная. Может быть, «Тополек мой в красной косынке» или «Первый учитель». Но настоящий Айтматов, скорее, мифологичен, а не дидактичен. Я считаю, что высшее художественное достижение Айтматова – это некоторые эпизоды в «Плахе» (не евангельские, конечно), это «И дольше века длится день» (потрясающий роман абсолютно; не весь роман, а кусками, но легенда о манкуртах – это просто высшая проба), это, безусловно, «Пегий пес, бегущий краем моря». Потому что сам Айтматов ценил эту вещь больше всего.
Он говорил: «Я нигде не услышал эту легенду, я выдумал эту легенду. Некоторые вещи мне подсказал Владимир Санги, чукотский писатель, но в целом вся эта легенда со всем местным колоритом – полностью результат моего воображения». И он придумал ее фантастически органично, он называл ее высшим художественным достижением. И это так и есть.
Ну и, конечно, у Айтматова во всех его вещах – дидактических или нет – есть куски абсолютно фольклорной мощи. Он какие-то фольклорные вещи изначальные, ужас природы, нецивилизованной, не преображенной человеком, страшное одиночество и в природе, и в семье, – он чувствовал это интуитивно. Конечно, Айтматов огромный писатель.
К тому же, многократно общаясь с ним, я видел физиологическое наслаждение от придумывания, которое им владело. Он писал с наслаждением, и это видно. И это наслаждение передается читателю. Он был писатель органический, писатель такой животной литературы. Он по природе был наделен фантастической интуицией, ему нравилось изобретать сюжеты, ему нравилась психология, он в человеческой психологии разбирался, как никто. Любой разговор с ним был праздником литературы. Он вынужден был там выполнять какие-то то депутатские, то посольские обязанности. Он вынужден был позиционировать себя как государственное достояние Кыргызстана, он был свидетельством триумфа ленинской национальной политики… Да как к нему не относились! Но в основе своей он просто огромный писатель, и я отношусь к Айтматову с искренним восторгом. И я люблю его перечитывать. Потому что трагедия жизни у него наглядна и поразительна, очень благородно понята ответственность человека, долг его.
И потом, знаете, Гузель Яхина – она, мне кажется, пытается быть Айтматовым сегодня. Не очень успешно, но она его, так сказать, косплеит. И видит его образцом, если вам эта формула кажется более правильным. Мне кажется, каждый современный российский, постсоветский писатель выбрал линию продолжать кого-то из советских писателей. То есть он вынужден продолжать, отчасти потому, что в России все циклично, а отчасти потому, что Россия очень далеко откатилась и только выкарабкивается из ямы, куда себя загнала. Процесс этого выкарабкивания начнется в полную силу после Путина. Сейчас всех, пытающихся выкарабкаться, ногой пытаются сбросить с вершины.
Мне кажется, что каждый сегодняшний российский писатель (кроме самых оригинальных) развивает повествовательные и тематические стратегии великих предшественников. В Денисе Драгунском я вижу нового Трифонова, как в Трифонова видел нового Чехова. Сам я, грешным делом, пытаюсь продолжать Стругацких. Слаповский, продолжал Шукшина совершенно отчетливо и Пьецуха. Сенчин – Распутина: и тематически, и на уровне приемов, мне кажется. Большая часть «новой драмы» бродит вокруг Вампилова, а такую попытку нового Айтматова – певца трагедии народной жизни – предпринимает Гузель Яхина. Она талантливый человек, но пока, как мне кажется, художественный результат несколько отстает от материала. Тем не менее, сама попытка кажется мне симптоматичной и интересной. И сходство прием некоторое я наблюдаю, сказовость эту айтматовскую, фольклорность. Это очень хорошо.
