Вы правы в одном: без опыта страдания нет опыта сострадания. Без опыта одиночества нет опыта общения. Иными словами, если человек в детстве не подвергся буллингу, он, во-первых, скорее всего, мало чего стоит. А во-вторых, вряд ли он может понять, что это такое. Вряд ли он сможет на примере других как-то познакомиться с этим, с этим жить. Это трудное дело. Видите ли, это вовсе не значит, что я желаю каждому человеку в детстве этот опыт прожить. Своему ребенку, например (ни младшему, ни старшему), я этого не желаю. Но старший все равно не обошелся. Женька обошлась, потому что Женька – такой светлый, счастливый человек, удивительно добрый. Я не всегда был к ней добр, а она ко мне – всегда.
А вот чтобы Шервуду этот опыт достался… Я костьми лягу, чтобы этого не было. Он и так все понимает. Но, наверное, нужен не опыт переживания, а опыт сопереживания. Он не всегда покупается личным страданием. Наоборот, страдание часто ослабляет. Я боюсь, что ключ один. Как правильно сказал Айтматов, единственный ключ к состраданию – это воображение. Развивать в себе, представлять себе, что чувствует другой человек. «Литература, – сказал мне Айтматов, отвечая на вопрос в «Останкине», – дана человеку, чтобы пережить чужой опыт, чтобы трагический, страшный опыт получить из книги, а не непосредственно». И это может сработать.
Я считаю, что страдание не воспитывает никого, сострадание воспитывает. А сострадание – дело воображения. Помните, как Маяковский писал: «Атлантический океан – дело воображения». Надо уметь представить чужую боль, тогда вы, может быть, научитесь понимать ее. Может быть, не факт. Но другого способа нет, в любом случае.
