Не стал бы я объяснять это какими-то гуманитарными соображениями, которых у Сталина не было. Сталин был антисемит, Эренбурга он не любил, хотя и высоко ценил роман «Буря» (именно потому, что роман «Буря» выражал любимую Сталиным идею – то, что мы антропологически новый тип человека; Европа не выдержала, а мы выдержали Вторую мировую). Но при этом он, конечно, Эренбурга не любил, и Эренбург был для него классово чужой. Просто Сталин был прагматик, и он понимал, что Эренбург был ему нужен. Он нужен был ему как публицист во время войны. После войны он перестал быть ему нужен, и срочно появилась заметка «Товарищ Эренбург упрощает». Потому что Эренбург продолжал ненавидеть Германию, а надо было уже выстраивать новую линию («Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается»). Ну и потом Эренбург, я не могу сказать, что он Сталину нравился. Конечно, нет. Но он вызывал у Сталина уважение своей способностью иногда отстаивать свою точку зрения.
Понимаете, Сталин остро нуждался в людях, которые остро могли бы с ним спорить. Конечно, в отличие от Ленина, он не нуждался в личностях на государственных постах. Ему нужны были исполнители. Но ему нужен был профессиональный исполнитель, который понимал бы, что на вред делу, а что на пользу. Человек, который бы в определенный момент мог бы сказать: «Товарищ Сталин, это решение неверно». При этом я Жукова не идеализирую, но у него бывали иногда такие расхождения со Ставкой.
Я думаю, что люди, желающие отстаивать точку зрения, Сталину были необходимы чисто прагматически. Поэтому когда Эренбург подал голос против депортации евреев, этот голос был услышан. Я не думаю, что Сталин бы ее отложил. Но, по крайней мере, он был готов к этому прислушиваться. По его мнению, Эренбург был экспертом в общении с западноевропейскими интеллектуалами. Опять-таки, никаких сентиментальных чувств. Но, опять-таки, в конце 30-х западноевропейские интеллектуалы были Сталину нужны, как они были ему нужны в конце 20-х. Для рекламы, для противостояния западному миру. Он пытался еще как-то повлиять на западное общественное мнение. Потом, после книги Жида, он наплевал на западное общественное мнение. Книга Жида, кстати, сильно скомпрометировала и Мальро, и особенно Эренбурга, который и настаивал на том, чтобы привезти Жида в СССР. После этого привезли Фейхтвангера и стали уже осуществлять гораздо более лобовую, гораздо более примитивную пропаганду.
С моей точки зрения, во время войны Эренбург сыграл главную роль в перенастройке идеологии, в перенастройке советского человека. Ведь два предвоенных года учили советского человека видеть в немце друга, невзирая на фашизм. Многие продолжали видеть в них врагов, но временно такие люди отодвигались. Как Киршон, автор пьесы «Большой день». Война с немцами из области завтрашнего прогноза переходила в область абстракции. Главными врагами на это время стали англосаксы, а с немцами проводили советские парады. Перенастроить жителей СССР на немца как на главного врага, даже как немца-нечеловека, – в этом и был очень полезен Эренбург, который про немецкую культуру и цивилизацию понимал что-то главное, что-то корневое. В его ненависти к немцам, пожалуй, было что-то звериное даже. Потому что он понимал, из каких корней, из каких основ немецкой культуры пророс фашизм. Он видел связь между «Нибелунгами» и Гитлером, между Ницше и Гитлером. Он действительно в этом плане всю немецкую культуру рассматривал как дорогу к финальному расчеловечиванию.
И надо сказать, что его точка зрения не так уж отличалась от точки зрения Томаса Манна в «Докторе Фаустусе», когда он выводит Фаустуса чуть ли не из реформации, чуть ли не из Лютера. Наверное, немецкая культура скомпрометировала себя до конца. Наверное, Эренбург лучше других это осознавал.
