Войти на БыковФМ через
Закрыть
Литература

Что вы знаете о Владимире Краковском? Правда ли, что его преследовал КГБ за книгу «День творения» и после этого он ничего не написал?

Дмитрий Быков
>100

Краковский, во-первых, написал после этого довольно много. Прожил, если мне память не изменяет, до 2017 года. Он довольно известный писатель. Начинал он с таких классических молодежных повестей, как бы «младший шестидесятник». Их пристанищем стала «Юность», которая посильно продолжала аксеновские традиции, но уже без Аксенова.  У Краковского была экранизированная, молодежная, очень стебная повесть «Какая у вас улыбка». Было несколько повестей для научной молодежи. Потом он написал «День творения» – роман, который не столько за крамолу, сколько за формальную изощренность получил звездюлей в советской прессе. Но очень быстро настала Перестройка. Краковский во Владимире жил, хотя его сильно помотала страна. И в странах Балтии он какое-то время работал, в газете рижской «Советской молодежи». После этого он, между прочим, стал руководителем владимирского отделения Союза писателей. Именно потому, что у него в прошлом были проблемы с партийной критикой. Ну и потому, что он писатель очень талантливый, изобретательный. Он написал еще два романа, если ничего не путаю. Но в любом случае, он не пропал. О нем есть документальный фильм, который лежит в сети. Человек был очень интересный, талантливый и неоднозначный.

Тут ведь вот в чем проблема? Советский проект на верхних этажах своего развития переживал настоящую драму. С одной стороны, это было время очень интенсивного гниения и разложения. С другой стороны, это было время высокой культуры, утонченности и определенной конвергенции с остальным миром.

И вот на излете советской эры стали появляться очень талантливые тексты, продвинутые и серьезные, формально очень усложненные. Их разрешали печатать в журнале «Новый мир», потому что там печатался Брежнев со своими мемуарами. И как бы в порядке компенсации разрешали печатать такой авангард. Это прежде всего «Альтист Данилов» и вообще вся московская мистическая трилогия Орлова. Вторая часть – это «Аптекарь», третья – «Шеврикука, или Любовь к привидению». Это «Самшитовый лес» Анчарова, который тоже подвергался определенным разносам в «Литературке». Это Краковский, это тогдашние (подчеркиваю, не нынешние) произведения Юрия Козлова  – например, «Изобретение велосипеда».

С Юрием Козловым случилось, как бывает вообще с писателями. Это такая зависимость от эпохи. Вот «Воздушный замок» была у него замечательная повесть. В умную эпоху он писал умное, а в глупую его повело на конспирологические романы. То, что он пишет сейчас, читать нельзя. Но тогдашнюю эпоху, тогдашнюю среду я застал. Это была среда кружков, театральных студий, эзотерических собраний. И в той Москве, которая лучше всего показана в фильме Валерия Тодоровского «Гипноз» (по-моему, гениальном просто), эта среда замечательно генерировала сложные смыслы.

Понимаете, это когда в ШЮЖе (школе юного журналиста) все ходили слушать лекцию Воронкевича о «Мастере и Маргарите» – замечательную, глубокую и сложную. Когда читали бледные ксероксы Блаватской или Набокова, когда самиздат был главным источником текстов, когда школьнику, чтобы он прочитал «Войну и мир», надо было ему дать ее на одну ночь на бледном ксероксе. Это было время очень интенсивных и интеллектуальных брожений. 1983-1984 годы готовили не Перестройку. Они готовили, может быть, усложненное, конвергированное, сближающееся с остальным миром развитие. А результатом оказалось то, что смело эти фигуры с доски. И в результате никто ничего равного себе потом не написал.

Обратите внимание, что написал Бондарев, например? «Выбор» – это богатый, сложный роман с моральными выборами героев. Я не говорю про «Берег», который вообще был гуманистическим прорывом в советской военной прозе. «Свидание с Бонапартом» – самая сложная, самая глубокая его книга. Лучше этого он ничего не написал, 1984 год. И все это оборвалось в никуда. Посмотрите, что стал писать Бондарев после этого.

Вот Тарковский, «Сталкер» – сложнейшая его картина и глубочайшая. Думаю, им самим не до конца понятная. Рождавшаяся в муках, судя по книге Цымбала, в процессе формировавшаяся и не до конца сформировавшая. Тогда же Стругацкие написали самое глубокое произведение – «Волны гасят ветер». А уже «Отягощенные злом», при всей изобретательности и очаровании,  – книга более слабая. Хотя они считали ее более сильной. Для меня как раз их догадка о люденах  – главное прозрение.

Трудно об этом обо всем говорить, потому что очень немногим людям – Тодоровскому, Пелевину, Щербакову – удалось остаться на заданном уровне. Это люди 1960-х годов рождения. И то многие считают, что до песен 1983-1986 годов Щербаков так никогда и не допрыгнул. Мне так не кажется: я думаю, он развивался какое-то время вертикально и продолжает развиваться. Даже Пелевин какое-то время – до «Священной книги оборотня»  – продолжал развиваться. Тодоровский, мне кажется, до сих пор далеко не завершил своего развития. Мне очень интересен его новый сценарий. И особенно мне интересно, что «Мастер и Маргарита» Локшина целиком следует матрице Тодоровского, иронической матрице осмысления советской классики, которую задал Тодоровский. Там есть отсылки и к «Оттепели», и к «Стилягам», и, кстати говоря, к «Гипнозу». Я думаю, что Тодоровского мы будем осмысливать и переосмысливать долгие годы.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Кого бы вы порекомендовали включить в школьную программу из современных авторов?

Ну уж, конечно, Пелевина — я думаю, обязательно. Петрушевскую — конечно. Токареву — конечно. Мне интересно было бы говорить о 70-х годах, но это уже далеко не современники, это уже «утонувшая Атлантида». А вот литература 90-х — от неё очень мало осталось. Но в любом случае мне кажется, что некоторые рассказы Сорокина из «Нормы» (особенно, конечно, «Падёж») достойны изучения — именно потому, что это очень забавная и при этом страшная трансформация принципов соцреализма, очень наглядные тексты. Ну, как любая пародия, но здесь это очень качественная пародия. Я думаю, что имело бы смысл почитать Ксению Букшу, в частности «Алёнку-партизанку». Из стихов? Трудно мне сказать. Во всяком случае, поздний…

Кто ваш любимый герой советской литературы?

Ира, советская литература не производила особенно симпатичных героев. Герой советской литературы был, как правило, человеком действия и при этом человеком довольно плоским. Можно ли называть Стругацких советской литературой? Мне очень нравится Горбовский, Быков или мне чрезвычайно симпатичны люди Полудня в целом, но, конечно, не Румата Эсторский. Сложно все.

В советской литературе мне интересен, как правило, интеллигентный герой на распутье. Сережа из «Жизни и судьбы» и «За правое дело» Гроссмана, причем в «За правое дело» больше Сережи, поэтому и роман мне больше нравится. Мне интересен Володя из «Дня второго» Эренбурга, Трубачевский из каверинского «Исполнения желания».…

Почему вы считаете, что современная молодежь — людены? Как появляются людены — путем эволюции или произошел скачок? Почему те, кем Братья Стругацкие восхищались в физмат-школе, с возрастом стали обычными людьми? Может ли такое произойти и с вашими гениальными студентами?

Нет. Я вам объясню. Одна из главных способностей людена — это способность уходить с переднего плана реальности на какой-то другой план, уходить из сферы вашего восприятия. И вот все прекрасные дети, которых видели там Стругацкие, та замечательная молодежь — она никуда не делась, она не стала обывателями. Мы же не прослеживали их судьбы. Значительная часть их уехала, а огромная часть их перешла на полулегальное существование. Они ушли с внешнего плана реальности и переместились куда-то туда, где вы их не видите. Вот и все. Это очень важная люденская особенность.

Скажу вам больше: я вижу главную задачу вот этой следующей эволюционной ступени в том, чтобы не то чтобы маскироваться, а просто вы…

За что фанатично борется Абалкин из книги «Жук в муравейнике» Братьев Стругацких? Что символизирует эпиграф про зверей?

Эпиграф про зверей — это стишок маленького Андрея Стругацкого, Андрея Борисовича. Кстати, одного из моих любимых друзей.

А что касается того, чего добивается Абалкин — это же очень просто. Абалкин добивается права распоряжаться своей судьбой. Он хочет знать свою тайну личности. В «Собеседнике», кстати, появилась новая рубрика, и именно Стругацкие дали ей название — «Тайна личности». Там мы начнем с очерка о Берии, потому что это абсолютно таинственная личность. Ничего непонятно. Хотя сегодня вроде бы что-то приоткрывается.

А что касается Абалкина, он добивается всего лишь права самому решать свою судьбу. Не работать прогрессором, а работать педагогом. Или работать…

Автор одной статьи про любовную линию Пелевина приходит к выводу о том, что он просто сам никогда никого не любил. Что вы думаете о такой догадке?

Во-первых, я думаю, что это не её дело совершенно, кого он там любил. Он перед ней не отчитывался. Не надо лезть своими критическими руками в личную жизнь писателя. Мне кажется, что Пелевин в любом случае заслуживает, чтобы о нём говорили с уважением.

Что касается любовной линии у Пелевина, то самая убедительная любовь, которая у него изложена,— это любовь между Затворником и Одноглазкой, крысой, любовь цыплёнка и крысы, потому что это любовь, построенная на общем изгойстве: она чужая среди крыс, он чужой среди цыплят, они оба самые умные. Вот это настоящая любовь.

И знаете, я за годы жизни долгой пришёл к выводу, что всё-таки в любви, наверное, основой является высокая степень…

Долго ли будут помнить Булата Окуджаву? Кого еще будут помнить из нынешних?

Окуджава – бессмертен, это факт. Именно потому что он жанр основал, перенес его на русскую почву. Вот Брассенс, которого сам Окуджава называл «незнакомым другом» (они лично не были знакомы фактически, но они знали друг о друге, «он верит в знанье друг о друге предельно крайних двух начал»)… Я думаю, Окуджаве бессмертие гарантировано именно потому, что он сумел фольклорную амбивалентность, неоднозначность, загадочность, параллельность развития куплета и рефрена, – он сумел это сделать достоянием русской поэзии. Кто из нынешних будет бессмертен, кого из нынешних будут читать? Найденко в Одессе, это поэт огромного значения. Я думаю, что большое будущее есть у некоторых…

Почему дети становятся садистами?

Есть такой термин «гебоидность», восходящий к имени жестокой Гебы, дочери Зевса. Дело даже не в том, что она жестокая. Гебоидность — это эмоциональная холодность. Зевс, в отличие от Гебы, постоянно людей жалеет, он задумывается о том, какова их участь.

Так вот, Геба, как часто бывает, как член семьи бога относится к живым — к землянам, к людям — более жестоко и снисходительно, чем верховное божество, чем отец. Объясняется это тем, что, во-первых, она младше. Во-вторых, Зевс — это, в общем, творец, хозяин мира, а у детей очень часто этого чувства нет.

В фильме Германа «Трудно быть богом» нет Киры, какая она у Стругацких, а есть Ари. И вот эта жестокая рыжая Ари в его доме заправляет очень…

Что мы теряем, если не прочитать Марселя Пруста? Почему у ярких авторов, таких как вы или Пелевин, сейчас кризис жанра?

Видите ли, ни о каком кризисе жанра применительно к Пелевину точно говорить нельзя. Потому что пелевинские самоповторы не означают, что он не может написать хорошую книгу. Может. Но по разным причинам не считает нужным.

Что касается своего какого-то кризиса жанра, то, простите меня, говорить так следовало бы, наверное, значило бы гневить бога. Я вот уж на что пожаловаться не могу, так это на какой-то кризис в последнее время. Мне сейчас пишется как-то гораздо лучше, чем раньше. Другое дело, что я выпускаю романы не каждый год, но я могу себе это позволить. У меня нет контракта, который обязывал меня это делать. И я могу себе позволить роскошь проживать роман. Проживать его год, два, если…

Что вы думаете о романе «Поиск предназначения» Бориса Стругацкого?

«Поиск предназначения» для меня, конечно, из произведений Стругацких одно из самых любимых. Это удивительно честная, удивительно исповедальная и удивительно мрачная книга. Борис Стругацкий был писателем гораздо более трагическим, чем А. и Б., чем братья вместе. И понятно — он писал в трагическом одиночестве. Он говорил: «Всю жизнь пилили двуручной пилой, а сейчас я корячусь один с ней». Но тем не менее, по-моему, это гениальная книга. Это ответ, мне кажется, на «Подробности жизни Никиты Воронцова» и на «Дьявола среди людей», последние произведения Аркадия Натановича. Кроме того, мне иногда казалось, что в Виконте есть какие-то черты брата, бесконечно любимого, старшего,…

Какая главная идея педагогических исканий Стругацких в «Гадких Лебедях» и других текстах, где педагогика выступает как герой? Каким должен получиться ученик их школы?

Человека нельзя воспитать ни добром, ни злом, а можно чудом. Человек воспитывается столкновением с непонятным: павианы, инцидент в Малой Пеше, дождь, если угодно. И потом, понимаете, что важно — теория воспитания предполагает соприкосновение с личностью учителя, христологической личностью вроде Г.А. Носова, которая отсылает к Га-Ноцри. Пока у нас не появится такой учитель, ни о какой теории воспитания говорить нельзя. Это должен быть учитель, который растворяется в детях, живет ими, и при этом не становится вождем маленькой тоталитарной секты. Вот это великое умение учителя не стать таким.