Я с Евгением Марголитом обсуждал, что означают там эти китайцы. Там сцена, где мальчик-блокадник провидит не только все прошлое зло и зверство мира, но и все будущее. И переход Ле Мана, и испанскую войну — вот эти дирижабли, и будущие зверства, весь кошмар двадцатого века ему является, когда он птицу там выпускает или берёт, точнее, в руки (птицу, которую выпускает автор в финале). Я не знаю, что это означает. Отпускает ли он свою душу, умирает ли он, отпускает ли он свое воображение на волю, как раскрепощают речь мальчика в начале. Это символ очень многозначный.
Так вот, о китайцах. Когда неожиданно получил в «Собеседнике» предложение из тех, от которых не отказываются. У нас есть сейчас такое приложение ежемесячное о людях, которые изменили мир — «Люди, на которых держится мир». И неожиданно вот главный наш, Юрий Пилипенко, мне предложил написать Мао Цзэдуна. И я тогда не понял логики этого предложения, хотя, конечно, за него ухватился. И я стал по это дело пересматривать советские фильмы о маоизме.
«Маоизм — трагедия Китая», «Осторожно! Маоизм!», «Ночь над Китаем»,— большинство их сделал Александр Медведкин, великий кинематографист между прочим, режиссер положенной на полку «Новой Москвы», режиссер странного, такого гротескного фильма «Счастье» — такого лубка, с первой цветной сценой… с одной из первых. И вот я на что обратил внимание. Когда Медведкин там, в авторском тексте, разоблачает маоизм,— мало того, что это звучит как прямое разоблачение сталинизма — это звучит как прямое описание сегодняшней России: милитаристский психоз, чувство осажденной крепости, попытка вырастить хунвейбинов, разумеется, культ войны в противовес былому культу мира, и то отношение к Советскому Союзу, которое сейчас характерно для наших отношений к Америке. Ведь Советский Союз очень много помогал Китаю, так же, как Америка порывалась нам помогать в 90-е годы. Разговоры о том, что это была не помощь, а вредительство. Что Советский Союз посылал плохую технику, и сейчас об этом говорят, что, мол, Америка посылала плохие «ножки Буша». Масса общего!
И вдруг это навело меня на такой странный оптимистический вывод: а вдруг после вот этого периода у нас наступит тоже такое китайское экономическое чудо? «Но шансы невелики»,— вдруг подумал я. И вот здесь мне пришла в голову крамольная мысль, которую я пытался в этой статье как-то изложить (собственно, ради нее я и взялся, потому что если я не найду какой-то личный угол зрения, то, наверное, не стоит браться за текст). Но я предупреждаю, что эта мысль может вызвать у кого-то очень резко неприятие. Меня интересует вопрос: в какой степени можно Мао Цзэдуна назвать творцом китайского экономического чуда, которое наступило после Мао?
Обычно отцом китайского чуда называют Дэн Сяопина, но, во-первых, Дэн Сяопин был на начальных этапах своей карьеры креатурой Мао, и в биографии Мао приводятся слова, которые он о нем говорил, представляя его Хрущеву: «Этот у нас самый умный». Потом, правда, Дэн Сяопин загремел в качестве жертвы культурной революции. Но вопрос в другом: не было ли всё вот это — грандиозное мероприятие — «Большой скачок», хунвейбины — не было ли это какой-то попыткой не только оболванить народ, загипнотизировать его, но и разбудить его? И может быть, именно китайское экономическое чудо в какой-то степени, пусть отталкиваясь от негативного опыта Мао Цзэдуна, но учитывало этот опыт. Может быть, этот был тот ад, без которого не было бы нынешнего подъема. Вот это меня занимает очень серьезно.
И вообще, какова роль Мао Цзэдуна в разрушении прежнего национального характера и его стереотипов? Может быть, и «Большой скачок», и культурная революция были тем… действительно тем чудовищным испытанием, без которого не состоялось бы пробуждение. И в этом смысле это не было аналогией сталинский репрессий. Это было чем-то другим, хотя тоже ужасным. Эту мысль я пока не додумал, но она меня очень мучает. И мне было бы интересно получить комментарий какого-нибудь профессионального китаиста на эту тему. Я все равно эту статью пишу в основном… поскольку это такое энциклопедическое приложение, просветительское, я пишу её всё равно по канве биографии Мао без каких-то личных домыслов. Но вот эта параллель с российской реальностью и с надеждой на вот какое-то новое русское экономическое чудо, которое возникнет из отталкивания, из преодоления вот этой бездны,— это наводит на какие-то довольно сложные размышления. Во всяком случае то, что после нынешней эпохи может наступить, действительно, более масштабная переделка, более масштабные переучреждения, чем даже после 1956 года — такие мысли у меня возникают. Хотя возникают и противоположные, это зависит от погоды и настроения.
