Войти на БыковФМ через
Закрыть

Что вы думаете о переписке Сергея Рудакова? Не кажется ли вам, что он психически был не здоров?

Дмитрий Быков
>100

Раздавать диагнозы я не могу. Сергей Рудаков – это героически и трагически погибший человек, погибший в штрафном батальоне, куда его сослали из-за того, что он, будучи контужен на войне и работая в военкомате, пытался спасти от армии одного из… по-моему, кого-то из верующих… В общем, он пытался спасти от мобилизации человека, совершенно к войне не готового, совсем к ней не приспособленного. Положил душу за други своя. 

Сергей Рудаков… как поэта я не могу его оценивать, потому что недостаточно знаю, да и далеко не все стихи опубликованы. А по переписке… Ну есть же вот это определение Ахматовой: «Он сошел с ума, вообразив, что гениальным поэтом является он, а не Мандельштам». Видите, действительно в этих письмах… Сергей Рудаков  – это ленинградский поэт, специалист по Гумилеву, товарищ Мандельштама по воронежской ссылке. Он был сослан на год. Вернулся раньше Мандельштама, пытался заниматься литературной критикой и филологией, оказался на войне и в 1944-м погиб, после описанных трагических перипетий.

Рудаков… действительно, кое-что в его переписке наводит на мысль о том, что он слегка поехал рассудком. Ему кажется, что Мандельштам заимствует у него какие-то вещи. Но нельзя не восхищаться тем, как он выступает хронографом,  настоящим биографом Мандельштама, записывает его разговоры, служит таким Эккерманом при нем, записывает историю создания его текстов, эволюцию мировоззрения. Образ Мандельштама там, конечно, есть образ городского сумасшедшего, но при этом сверходаренного поэта, безумно интересного человека.

Потом, понимаете, какая штука? Общаться с Мандельштамом и не поехать крышей – так это надо было быть Надеждой Яковлевной. И то я не уверен, что она сохранила здравый  рассудок. Мандельштам – это человек, который оказывал на всех, попавших в его орбиту, огромное влияние. Он действительно чрезвычайно сильно вовлекал людей властно, как магнит, в орбиту своих литературных занятий. И там мудрено было не переоценить себя. 

Вот зеркальная ситуация: Андрей Тарковский работает над фильмом. И почти все его актеры начинают думать, что они тоже так могут. Наталья Бондарчук, которая стала после этого режиссером. Николай Бурляев, который стал после этого режиссером. Кайдановский, который после этого тоже почувствовал тягу к режиссуре. Я думаю, что этот соблазн не коснулся только таких здравых людей, как Гринько и Солоницын. А так, в принципе, работать с Тарковским и не почувствовать «я тоже так хочу», невозможно. Это заражает. Иногда это заражает в позитивном смысле: вот поработали с ним Цымбал или Лопушанский, и они стали выдающимися мастерами режиссуры. А режиссура Кайдановского, на мой взгляд, не выдерживает критики никакой. Это очень горько, но это так. При этом актер он был гениальный, да и человек гениальный. Уж на что Леонид Филатов был трезв, а и он говорил, что Кайдановский  – это человек с чертами гения.

Когда вы общаетесь с гением, когда вы живете в его поле, это заставляет вас – имеете ли вы данные или нет – подтягиваться к его уровню. Так было и у Рудакова с Мандельштамом. Кстати говоря, так было у всех, кто более-менее плотно общался с Лимоновым. Понимаете, и его ученики, и его соратники по партии, и его женщины, – все начинали писать. Потому что когда вы общаетесь с Лимоновым, нельзя не начать работать. Достаточно сказать, что сокамерник Мусы Джалиля по Моабиту тоже начал писать стихи. Просто гений есть гений, он вовлекает в свою творческую лабораторию (простите за ужасное слово), творческую бурю. Вы становитесь участниками его циклона, и вы не можете после этого относиться к себе по-прежнему. 

С Рудаковым это случилось. Он почувствовал себя немного Мандельштамом. А иначе и быть не могло. Чтобы общаться с Мандельштамом, не начать писать стихи, не поплыть – так это надо было быть следователем его, понимаете? А так-то, в общем, любой человек, любил он Мандельштама или не любил, оказывался под его неизменным влиянием.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Согласны ли вы со словами Набоков о том, что в цикле «Воронежские тетради» Мандельштама так изобилуют парономазией, потому что поэту больше делать нечего в одиночестве?

Понимаете, парономазия, то есть обилие сходно звучащих слов, такие ряды, как: «Ни дома, ни дыма, ни думы, ни дамы» у Антокольского и так далее, или «Я прошу, как жалости и милости, Франция, твоей земли и жимолости» у того же Мандельштама. Это не следствие того, что поэт одинок и ему не с кем поговорить, а это такая вынужденная мера — я думаю, мнемоническая. Это стихи, рассчитанные на устное бытование. В таком виде их проще запоминать. Вот у каторжников, например, очень часто бывали именно такие стихи. Страшная густота ряда. Вот стихи Грунина, например. Сохранившиеся стихотворения Бруно Ясенского. Стихи Солженицына. Помните: «На тело мне, на кости мне спускается…

Теряет ли свою актуальность суггестивная поэзия? Не кажется ли вам, что риторическая лирика сегодня популярнее, так как читателям нужны знакомые формулировки для их ощущений?

Нет, это далеко не так. Риторическая поэзия сегодня как раз на вторых ролях, потому что слишком зыбко, слишком таинственно то, что надо сформулировать. Риторическая поэзия же менее универсальна. Понимаете, чем загадочнее формула, тем она универсальнее, тем большее количество людей вчитают в нее свои представления. Блоковское «пять изгибов сокровенных» как только не понимали вплоть до эротических смыслов, а Блок вкладывал в это очень простое воспоминание о пяти переулках, по которым он провожал Любовь Дмитриевну. Это суггестивная поэзия, и Блок поэтому так универсален, и поздний Мандельштам поэтому так универсален, что их загадочные формулы (для них абсолютно очевидные) могут…

Почему отношение к России у писателей-эмигрантов так кардинально меняется в текстах — от приятного чувства грусти доходит до пренебрежения? Неужели Набоков так и не смирился с вынужденным отъездом?

Видите, Набоков сам отметил этот переход в стихотворении «Отвяжись, я тебя умоляю!», потому что здесь удивительное сочетание брезгливого «отвяжись» и детски трогательного «я тебя умоляю!». Это, конечно, ещё свидетельствует и о любви, но любви уже оксюморонной. И видите, любовь Набокова к Родине сначала все-таки была замешана на жалости, на ощущении бесконечно трогательной, как он пишет, «доброй старой родственницы, которой я пренебрегал, а сколько мелких и трогательных воспоминаний мог бы я рассовать по карманам, сколько приятных мелочей!»,— такая немножечко Савишна из толстовского «Детства».

Но на самом деле, конечно, отношение Набокова к России эволюционировало.…

Чьи биографические труды стоит прочесть для изучения литературы Серебряного века? Не могли бы вы посоветовать что почитать для понимания Мандельштама и Цветаевой?

Лучшее, что написано о Серебряном веке и о Блоке, как мне кажется,— это книга Аврил Пайман, американской исследовательницы, «Ангел и камень». Конечно, читать все, если вам попадутся, статьи Николая Богомолова, который, как мне кажется, знает о Серебряном веке больше, чем обитавшие тогда люди (что, впрочем, естественно — ему доступно большее количество источников). Эталонной я считаю книгой Богомолова и Малмстада о Михаиле Кузмине. Конечно, о Мандельштаме надо читать всё, что писала Лидия Гинзбург.

Что касается биографических работ, то их ведь очень много сейчас есть за последнее время — в диапазоне от Лекманова, от его работ о Мандельштаме и Есенине, до Берберовой, которая…

Каких авторов вы порекомендовали бы для укрепления уверенности в себе?

Домбровского, Лимонова, Драгунского (и Виктора, и Дениса) – людей, которые пишут о рефлексии человека, вынужденно поставленного в обстоятельства большого испытания, большой проверки на прочность. Вот рассказ Виктора Драгунского «Рабочие дробят камень». Денис Драгунский вообще весь способствует воспитанию уверенности в себе. Ну как «воспитанию уверенности»?» Видите, Денис вообще, на мой взгляд, великий писатель, сегодняшний Трифонов.

Я знаю очень мало примеров (наверное, всего три), когда литературный талант отца так полно воплотился в детях. Это Драгунский – Виктор, Ксения и Денис. Это Шаровы – Александр и Владимир. Это Радзинские – Эдвард и Олег. Потому что Олег и Эдвард…

Может ли быть темой юмор, у таких художников как Тарковский или Достоевский, которые мало связаны со смехом?

Видите ли, если говорить об Арсении Тарковском, то «Чудо со щеглом» — просто юмористическое произведение. Если об Андрее, то, видите, с юмором там сложно. Весь юмор, который у него был, на мой взгляд, пришел от Стругацких. И он есть, конечно, в «Сталкере» — такой мрачноватый юмор в диалогах, и, конечно, есть некоторый юмор в самом замысле: что никакого не происходило чуда, никакого посещения не было, была обычная техногенная катастрофа, а все остальное выдумал Сталкер. Вот это уже была идея самого Тарковского — убрать из сценария всю фантастику. И что комната не исполняет никаких желаний, они сами исполняются, что мартышка родилась такой, не потому что она мутант, а потому, что рождаются иногда…

Как вы относитесь к литературному таланту Бориса Савинкова?

Я начитал в свое время «Коня бледного». Это хорошая книга, где всякий герой-модернист изучает главную загадку собственной личности — отсутствие у него моральных ограничителей или, проще сказать, отсутствие у него совести, если угодно. Роман «То, чего не было» мне кажется более удачным даже. «Конь вороной» мне не был особенно интересен. Я очень люблю стихи Савинкова, как и стихи Савенко. Вот эти два «подростка», два уроженца Харькова, так точно параллелящие друг друга, вошедшие в литературу под псевдонимами (Ропшин и Лимонов), мне более интересны как поэта. Вообще, параллель совершенно гениальная, просто гениальная параллель. Господь таким наглядным все делает в России. И то, что они оба…