Раздавать диагнозы я не могу. Сергей Рудаков – это героически и трагически погибший человек, погибший в штрафном батальоне, куда его сослали из-за того, что он, будучи контужен на войне и работая в военкомате, пытался спасти от армии одного из… по-моему, кого-то из верующих… В общем, он пытался спасти от мобилизации человека, совершенно к войне не готового, совсем к ней не приспособленного. Положил душу за други своя.
Сергей Рудаков… как поэта я не могу его оценивать, потому что недостаточно знаю, да и далеко не все стихи опубликованы. А по переписке… Ну есть же вот это определение Ахматовой: «Он сошел с ума, вообразив, что гениальным поэтом является он, а не Мандельштам». Видите, действительно в этих письмах… Сергей Рудаков – это ленинградский поэт, специалист по Гумилеву, товарищ Мандельштама по воронежской ссылке. Он был сослан на год. Вернулся раньше Мандельштама, пытался заниматься литературной критикой и филологией, оказался на войне и в 1944-м погиб, после описанных трагических перипетий.
Рудаков… действительно, кое-что в его переписке наводит на мысль о том, что он слегка поехал рассудком. Ему кажется, что Мандельштам заимствует у него какие-то вещи. Но нельзя не восхищаться тем, как он выступает хронографом, настоящим биографом Мандельштама, записывает его разговоры, служит таким Эккерманом при нем, записывает историю создания его текстов, эволюцию мировоззрения. Образ Мандельштама там, конечно, есть образ городского сумасшедшего, но при этом сверходаренного поэта, безумно интересного человека.
Потом, понимаете, какая штука? Общаться с Мандельштамом и не поехать крышей – так это надо было быть Надеждой Яковлевной. И то я не уверен, что она сохранила здравый рассудок. Мандельштам – это человек, который оказывал на всех, попавших в его орбиту, огромное влияние. Он действительно чрезвычайно сильно вовлекал людей властно, как магнит, в орбиту своих литературных занятий. И там мудрено было не переоценить себя.
Вот зеркальная ситуация: Андрей Тарковский работает над фильмом. И почти все его актеры начинают думать, что они тоже так могут. Наталья Бондарчук, которая стала после этого режиссером. Николай Бурляев, который стал после этого режиссером. Кайдановский, который после этого тоже почувствовал тягу к режиссуре. Я думаю, что этот соблазн не коснулся только таких здравых людей, как Гринько и Солоницын. А так, в принципе, работать с Тарковским и не почувствовать «я тоже так хочу», невозможно. Это заражает. Иногда это заражает в позитивном смысле: вот поработали с ним Цымбал или Лопушанский, и они стали выдающимися мастерами режиссуры. А режиссура Кайдановского, на мой взгляд, не выдерживает критики никакой. Это очень горько, но это так. При этом актер он был гениальный, да и человек гениальный. Уж на что Леонид Филатов был трезв, а и он говорил, что Кайдановский – это человек с чертами гения.
Когда вы общаетесь с гением, когда вы живете в его поле, это заставляет вас – имеете ли вы данные или нет – подтягиваться к его уровню. Так было и у Рудакова с Мандельштамом. Кстати говоря, так было у всех, кто более-менее плотно общался с Лимоновым. Понимаете, и его ученики, и его соратники по партии, и его женщины, – все начинали писать. Потому что когда вы общаетесь с Лимоновым, нельзя не начать работать. Достаточно сказать, что сокамерник Мусы Джалиля по Моабиту тоже начал писать стихи. Просто гений есть гений, он вовлекает в свою творческую лабораторию (простите за ужасное слово), творческую бурю. Вы становитесь участниками его циклона, и вы не можете после этого относиться к себе по-прежнему.
С Рудаковым это случилось. Он почувствовал себя немного Мандельштамом. А иначе и быть не могло. Чтобы общаться с Мандельштамом, не начать писать стихи, не поплыть – так это надо было быть следователем его, понимаете? А так-то, в общем, любой человек, любил он Мандельштама или не любил, оказывался под его неизменным влиянием.
