Нет, понимаете, проблема-то как раз в том, что для одних прозрачность, transparency является утопией, а для других — антиутопией. Для Замятина антиутопией было то, что для многих поколений (например, для Маяковского) было представлением об идеальном мире. Вы сравните вот эти прозрачные стены в «Клопе» и прозрачные стены в «Мы».
Конечно, Маяковский не читал «Мы», ведь по-русски книга не была издана тогда, а знал он ее в пересказе Якобсона. И конечно, он полемичен по отношению к Замятину. Ужас в том — вот это мне мои американские студенты дали прочувствовать очень наглядно,— что Замятин увидел опасность не там. Замятин написал свою антиутопию там, где советская интеллигенция 60-х построила свою гуманитарную утопию и, если угодно, физическую утопию. Его Интеграл — это клуб «Под интегралом» Новосибирского университета, его мир — строительство Интеграла — это мир шарашки, о чем, собственно, и рассказывает вторая глава романа «Истребитель». О чем там идет речь?
Мир шарашки — мир, безусловно, отвергнутый богом. Но из всех миров, отвергнутых богом, он наиболее комфортный, потому что в нем люди заняты делом. Они не ставят себе нравственные задачи — они ставят себе задачи профессиональные. Русская утопия — это «Хозяйка Медной горы». Бажов и создал русскую утопию, уральский миф русской литературы продолжался всю вторую половину XX века. Мир производственной утопии. Для Замятина — это мир страшный. А теперь представьте себе, что будет с этим страшным миром, если туда проникнут люди из леса, если они сломают стену, и эти люди с солнечно-лесной кровью начнут хозяйствовать в городе. Что будет тогда с Интегралом? Что будет с междупланетными путешествиями? Машину Благодетеля они, может быть, и сломают, но они построят из нее гильотину.
То, что утопия большинства советских технократов была антиутопией художников Серебряного века,— это глубокая и таинственная мысль, и о ней бы следовало, конечно, подумать гораздо глубже. Борис Натанович Стругацкий же говорил: «То, что нам казалось антиутопией — «Хищные вещи века»,— оказалось утопией на самом деле». И уже в следующей книге они вывели Виктора Банева, который говорит: «У человечества было не так много возможностей выпивать и закусывать quantum satis».
Попробуйте, правда, спросите себя: вы воспринимаете «ХВВ» как антиутопию? Стругацкие в последние годы к этому миру, изображенному там, относились с гораздо большей степенью толерантности, не говоря о том, что он описан с большим аппетитом вообще-то. Эти стрижки, эти хруст-хрустские маленькие вещи, которые подают в виде закуски по прилете. Это довольно приятный мир; отвратительный, наверное, мир, где наслаждения занимают львиную долю времени и приводят к нервному истощению, но, как говорил, между прочим, Гай (его прототипом является Гайдар): «Брат мизинчик тоже узнал счастье, только глупое и короткое». Да, может быть, короткое, но эти подвиги, ведущие, конечно, к истощению и смерти, эти подвиги потребления тоже имеют свою такую привлекательность. Это тоже героизм.
«Хищные вещи века» — это одна из самых недооцененных и глубоких догадок Стругацких; это мысль о том, что общество потребления не всегда аморально, оно может оказаться гораздо более моральным, чем общество производства. Я почему об этом говорю? Потому что я пытался привести «Истребитель» к более-менее публикабельному виду — мне же хочется как-то поделиться некоторыми своими соображениями, но, разумеется, не всеми. И вот там у меня как раз есть диалог между яростным совершенно производителем и таким потребителем и таким снобом, эстетом, который гордится, что никогда ничего не делал. В 30-е годы еще были такие люди. Это Стенич очередной, притом, что Стенич был гениальный переводчик. То, что утопия коммунистическая стала антиутопией консьюмеристской — это очень глубокая мысль. На самом деле, и утописты, и антиутописты XX века все-таки рисовали один и тот же мир — мир разумный, они и представить себе не могли, что миру угрожает гораздо большая опасность — опасность отказа от разума вообще, опасность отказа от культуры.
