Войти на БыковФМ через
Закрыть
Литература

Возможно ли предположить, что сожжение Николаем Гоголем второго тома «Мертвых душ» при сохранении черновиков — своеобразное авторское решение, финал произведения?

Дмитрий Быков
>250

Нет, это трагедия автора, это что-то вроде самоубийства. Можно, конечно, всегда сказать, что и самоубийство Маяковского — это его главный художественный текст, к которому он шел 37 лет. Можно так сказать, хотя это немножко кощунственно звучит. Но если рассматривать мир как текст, жизнь как текст, это справедливо. Просто у меня есть такое ощущение, что самоубийство авторское Гоголя, уничтожение «Мертвых душ» — это следствие онтологического ужаса, такого страшного прозрения.

Ведь что было со вторым томом? Гоголь умудрился прозреть, провидеть практически всю литературу девятнадцатого столетия, до которой он не дожил. Тентентиков — это Обломов, Костанжогло (он же Бостанжогло) — это Левин, Улинька — тургеневская девушка, да и генерал Бетрищев — тургеневский старик, ретроград. Хлобуев — это Стива Облонский. Он все главные типажи угадал, и ужас ведь в том, что он не дожил до художественного их воплощения. Он задохнулся, как рыба на песке. Реальность, про которую он говорил, наступила три года спустя. Он просто не дожил, задохнулся. Но самое страшное его открытие — это Муразов.

Я, кстати, думаю, что предполагавшаяся в третьем томе — со слов Аксакова, кажется — встреча Чичикова с Плюшкиным, который роздал имущество и пошел по Руси,— ведь это отец Сергий, понимаете? Там должен был появиться Плюшкин, который живет на заимке у богатого мужика, учит детей и ухаживает за больными. Вот это было бы замечательно. Но дело в том, что провидение Гоголя было для него довольно трагичным, потому что увидев Муразова, дав ей эту страшную фамилию, в которой слышится мурза, мура, мразь, мороз, он думал сделать из него не просто положительного героя, а такого разрешителя всех проблем, отца-учителя, который лучше всех героев знает, что им делать. Но при столкновении Муразова с Чичиковым оказалось, что Чичиков более человечен, более притягателен, и мы от всей души хотим, чтобы Муразов выпустил его из узилища, куда он его вверг. Понимаете, Чичиков второго тома мундире пламени с дымом, более добр, более симпатичен, чем этот страшный миллионер, держащий в кулаке всю губернию. Ведь это персонаж, который нам сегодня является. Это идеолог, такой христианин-милитарист, адепт этой новой религии государственной, абсолютно антихристовой, конечно. И Муразов получился страшно отталкивающим. Гоголь испугался того, что у него получилось. Монологи Муразова, его фальшивые сетования («Да, я должен вас наказать, я первый плачу о вашей душе, но я должен, это тяжкий долг христианина!») — это же Иудушка Головлев.

Понимаете, то, что Гоголь угадал Иудушку Головлева — это самое страшное, ведь тут в чем, собственно, в чем причина такой прозорливости? Не только в том, что Гоголь — гениальный создатель топосов, создавший Украину, придумавший, внедривший немецкие романтические сюжеты, гофмановский, в малороссийский пейзаж и создавший все ключевые архетипы… Не просто потому, что он создал Петербург; не только потому, что уездный, губернский город до сих пор существует по его лекалам,— нет. Он угадал, потому что количество русских типажей довольно ограничено. Собственно, поэтому большинство русских романов девятнадцатого столетия начинаются на рауте, в салоне, и кончаются на каторге или на войне. Мало локаций. И поэтому же, собственно, такие типажи странствуют из книги в книгу. Более или менее все русские типажи — чиновник, маленький человек, сверхчеловек, лишний человек, их дуэли,— все они довольно живучи, и они пересекаются не потому, что у писателей скудно воображение, но потому что у писателей скудна реальность. Но при этом, конечно, прозорливость Гоголя феноменальна. «Мертвые души» завернули не туда. Возможно, он бы справился с этим, возможно, он оценил бы, к какому страшному тупику приведет Россию муразовщина. Как и Достоевский, тоже, кстати, не написавший второго тома, все понял про государство-церковь и создал Великого инквизитора.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
По какой причине у Николая Гоголя и Виссариона Белинского завязалась переписка?

Он возник, потому что Белинский не читал второго тома «Мертвых душ». Вот, понимаете, какая штука? У Михаила Эпштейна, очень мною любимого, у него есть очень зрелая мысль о том, что художника всегда можно уподобить беременной женщине. Надо очень его беречь. Потому что мы не знаем, что он родит, что там внутри. Мы не знаем будущей судьбы этого ребенка, но можем его изуродовать в утробе. Белинский реагирует на «Выбранные места…», и это понятно. Но вот, к сожалению, почти никто, даже Игорь Золотусский, предпринимавший попытки реабилитировать эту книгу, они не проследили соотношения, сложного соотношения между этой книгой и вторым томом «Мертвых душ».

Мне представляется, что второй том…

Зачем Николай Гоголь написал «Тараса Бульбу»?

Ну, естественным образом это такая попытка изобразить жестокий мир, жестковыйный мир отца, который ломают сыновья. Попытка как бы реинкарнации Гоголя — это Бабель, тоже на южнорусском материале, который написал ровно такую же историю Тараса Бульбы, только в функции Тараса там Мендель Крик, а вместо Остапа и Андрия там Беня и Левка. Это два сына, один из них более сентиментальный, другой более брутальный, которые пытаются в жестковыйный мир отца, довольно страшный, привнести какую-то человечность. Но ни у того, ни у другого это не получается, и они оба обречены.

Это такая попытка христологического мифа, попытка переписать христологический миф на материале Запорожской Сечи. Для меня,…

Как вы относитесь к роману «Бумажный пейзаж» Василия Аксенова?

«Бумажный пейзаж» – это такая ретардация. Это замечательный роман про Велосипедова, там героиня совершенно замечательная девчонка, как всегда у Аксенова, кстати. Может быть, эта девчонка самая очаровательная у Аксенова. Но сам Велосипедов не очень интересный (в отличие, скажем, от Малахитова). Ну и вообще, такая вещь… Видите, у писателя перед великим текстом, каким был «Остров Крым» и каким стал «Ожог», всегда бывает разбег, бывает такая «проба пера».

Собственно, и Гоголю перед «Мертвыми душами» нужна была «Коляска». В «Коляске» нет ничего особенного, nothing special. Но прежде чем писать «Мертвые души» с картинами русского поместного быта, ему нужно было на чем-то перо отточить. И…

Что бы вы порекомендовали из петербургской литературной готики любителю Юрия Юркуна?

Ну вот как вы можете любить Юркуна, я тоже совсем не поминаю. Потому что Юркун, по сравнению с Кузминым — это всё-таки «разыгранный Фрейшиц перстами робких учениц».

Юркун, безусловно, нравился Кузмину и нравился Ольге Арбениной, но совершенно не в литературном своем качестве. Он был очаровательный человек, талантливый художник. Видимо, душа любой компании. И всё-таки его проза мне представляется чрезвычайно слабой. И «Шведские перчатки», и «Дурная компания» — всё, что напечатано (а напечатано довольно много), мне представляется каким-то совершенным детством.

Он такой мистер Дориан, действительно. Но ведь от Дориана не требовалось ни интеллектуальное…

Почему в фильме «Сердце Ангела» Алана Паркера дьявол назначает детективу встречу в церкви? Есть ли здесь параллели с «Вием» Гоголя?

Знаете, честно вам скажу, для меня непонятна история с «Вием»: почему нечистая сила христианина да в церкви христианской задушила. У Новеллы Матвеевой стихотворение:

Как только подумаю о плачевной
Участи Хомы Брута,
Не столько великого грешника,
Сколько великого плута.

Это гениальное стихотворение, из «Закона песен». Вот как это получилось? Матвеева там дает свой ответ на этот вопрос. Для меня действительно «Вий» (я согласен здесь с Синявским, «В тени Гоголя») — самая загадочная повесть Гоголя. Я не понимаю, почему «Вий» в православной церкви чувствует себя свободным. Может быть, это какой-то отголосок древнерусского язычества, славянского…