Знаете, есть такая целая подробная спекуляция (правда, «спекуляция» в смысле размышление, назовем это так) Ирины Амлински — не филолога, но вот она предприняла такой филологический натиск в книге, где доказывается, что истинный автор дилогии — Булгаков. Мне кажется, что здесь обратная совершенно зависимость, обратное влияние. Мне кажется, что Булгаков, желая достучаться до главного читателя, использовал опыт Ильфа и Петрова, зная, что их роман понравился наверху, особенно второй. Почему можно об этом судить? Потому что именно по совету Бубнова, тогдашнего руководителя Академии наук (а за Бубновым, скорее всего, стояла более высокая фигура), «Золотой теленок» вообще вышел отдельной книгой. До этого он был напечатан отдельной книгой в Штатах, «The Golden Calf», а собственно, публикация «Теленка» в России осуществилась только в журнале.
Кажется, это «30 дней», если я ничего не путаю. Но в любом случае, после журнальной публикации прошло два года. Все это время Ильф и Петров добивались выхода книги, но Фадеев им ответил: «Ваш Остап Бендер — сукин сын, и книга о нем сейчас не нужна», а потом она вышла, по принципу «жалует царь, да не жалует псарь». После прямого вмешательства начальства книга появилась. Потом, уже в 1940-е годы, она была фактически запрещена, её переиздание было признано ошибкой — ну так то был 1948 год. А в 1931-м она казалась вполне ко двору.
Более того, Ильф и Петров действительно пользовались некоторым верховным покровительством. Их поездка в Штаты, их грозное письмо, где они разоблачали российскую киноиндустрию и ставили ей в пример голливудскую,— к ним прислушивались, их любили. И то, что они это ощущали, как, кстати, и Булгаков,— это, по-моему, несомненно. Это позволяло им иметь определенную степень храбрости. Но у них, кстати, было и замечательное чутье. Они понимали, что третья часть трилогии окажется, скорее всего, невозможной.
Это не запасы юмора иссякли, как объяснял впоследствии Петров, это возможности кончились. Булгаков, как можно судить по недавно изданному сборнику рукописей и ранних рукописных редакций «Мастера и Маргариты», по ходу работы над романом усиливал сходство книги с дилогией о Бендере. В ранних редакциях никаких таких сходств ещё нет. Я думаю, он понимал, что это способ достучаться. Ну а то, что Булгаков, конечно, не писал ни «Стульев», ни «Теленка», подробно доказывается детально известной историей написания книг, наличием автографа, наличием записных книжек Ильфа, наличием правленой авторской машинописи,— ну много чего.
Тут разумнее всего обратиться к Михаилу Одесскому, наиболее профессиональному сегодня исследователю творчества Ильфа и Петрова, чтобы все эти псевдонаучные конструкции опрокинуть. Существует подробная работа, анализирующая эти сходства — это работа Бар-Селлы и жены его, сейчас я фамилию вспомню, «масте». Это знаменитая книга, которая, на мой взгляд, дает сто очков вперед исследованию Амлински, просто потому что это действительно писали литературоведы, филологи, которые очень точно, на мой взгляд, проследили сходство контекстов и, конечно, различия, потому что все-таки «Мастер и Маргарита» — это книга, простите, монархистская абсолютно. А уж кто абсолютно не был монархистом, так это Ильф и Петров. Мне представляется, что общий дух этих книг, сходство… Да, Майя Каганская и Зеев Бар-Селла, совершенно верно.
Определенно сходство атмосферы этих книг — мало то, что действие обеих происходит в НЭПовской и посленэповской России, но все-таки авторы работали в одном издании, в «Гудке», вместе появлялись в кругу Мыльникова переулка, вместе дружили с Катаевым, отношения с которым впоследствии у Булгакова испортились. Читали одни и те же книги, ходили в одни и те же театры,— в общем, входили в одну компанию. И книга «Алмазный мой венец» Катаева хотя много преувеличивает и лакирует, но нравы и шуточки этой среды описывает. И фраза о красивой толстой парнише принадлежала Аделине Адалис, переехавшей в Москву одесситки из того же круга. Фраза про ключ от квартиры, где деньги лежат, была тоже в том же кругу довольно распространена. Остап Шор — один из прототипов Остапа Бендера, брат футуриста Анатолия Шора (Фиолетова), был общим приятелем Ильфа и Петрова.
То есть здесь общая эта среда, её словечки, её нравы, прототипы, персонажи,— все здесь до известной степени открыто и понятно. Отсюда и сходство, но отсюда и яркие различия. Потому что книга о Бендере, который не хочет строить социализм,— это все-таки апология социализма, ничего не поделаешь. Другой вопрос, что Бендер, как правильно отмечал Константин Симонов в предисловии к переизданию (Симонов был настойчивым и благожелательным публикатором обеих книг — и «Мастера и Маргариты», и дилогии — это тоже очень важное сходство) писал: «Каким бы отрицательным персонажем ни был Остап Бендер, когда он расправляется с Вороньей слободкой, мы на его стороне. Каким бы отрицательным персонажем ни был Воланд или Пилат, когда он расправляется с Иудой или Алоизием Могарычем, мы на его стороне».
Так что и говорить не о чем. Здесь общий пафос этих совершенно очевиден: с миром постсоветской России может справиться только зло, потому что у добра уже не получилось. Помните, ведь там квартиру летчика делят в Вороньей слободке? Летчик уже улетел, он уже не в этом мире. Иешуа уже не справился, добро уже ничего сделать не может. Все, что могло, оно уже сделало. Теперь мир остался во власти этой бесовщины, которая бывает полезной и талантливой, а бывает злобной и омерзительной.
И «часть силы той, что без числа творит добро, всему желая зла» — это применимо и к Бендеру. Но это, к с сожалению, вообще применимо и к объективной картинке Москвы 30-х годов. И уж конечно, следующие истории о нечистой силе, которая посетила Москву — «Хоттабыча» и «Пирамиду» Леонова,— Булгаков никак не писал. И даже на них не повлиял. Хотя, как совершенно справедливо заметил Владимир Новиков, всегда есть соблазн все великие тексты приписать кому-то одному, всегда есть соблазн кого-то назвать номером один. Но к сожалению, в литературе табель о рангах не действует.
