В XXI зарождается школа нелинейного повествования, во-первых. Ну, как? Понимаете, сейчас никакая школа, особенно в России, так она не зарождается. Происходит переписывание советской литературы. Почти все нынешние романы, печатающиеся сейчас (наверное, и мои не исключение), они либо реферируют к советскому опыту, либо отчасти растут из советской школы, из советской формы.
Очень забавно, кстати, бывает дурачить критиков. Вот так напишешь им, что «Июнь» имеет отношение к «Дому на набережной» — и все это повторяют хором, хотя никакого отношения к «Дому на набережной» (ни стилистического, ни фактического) «Июнь» не имеет. Вот под носом у людей лежат «Дети Арбата» — на них они не оглядываются. Вот это очень мне нравится всегда — так немножко сбить с панталыку. Или, скажем, написать, что в романе отражены три моих возраста — и смотреть, как все ищут там три моих возраста, хотя ни один из героев на меня совершенно не похож.
Но факт остается фактом: пока русская литература переписывает себя. Как правильно сказал Замятин: «Будущее русской литературы одно — это её прошлое»,— в статье с совершенно справедливым названием «Я боюсь». Но на Западе как бы расцветают очень многие школы новой наррации, прежде всего наррации нелинейной, я бы сказал, сетевой. И помимо этого, американский роман ищет новый материал, новые сюжеты, новые, ещё не затронутые области жизни. И это, конечно, внушает определенные надежды. В меньшей степени это касается романа европейского.
Очень трудно сказать, как будет развиваться повествовательная школа XXI века. Уверен я в одном: социальный реализм свое отыграл. Современная русская реальность, да и вообще русская реальность может быть описана с помощью либо фантастики, либо гротеска. Всю деревенскую прозу может заменить одна только «лесная» часть «Улитки на склоне». Нужно больше сардонического, так мне кажется.
Ну а ученики «горьковской школы» не забыты. Неверов совершенно не забыт. А что касается Серафимовича — ну, просто очень плохой писатель, прости меня, Господи. Он был, наверное, хороший человек, а писатель он был… ну, просто совершенно слабый. И что его вспоминать и перечитывать? Вообще должен вам сказать, что история литературы — это такое дело жестокое. Вот Неверова мы помним, потому что мы помним «Ташкент — город хлебный» и помним блистательную экранизацию. Кстати, Кафка высоко ценил эту книгу. Вы подумайте!— Кафка любил «Ташкент — город хлебный» (наверное, потому, что это такое довольно кафкианское произведение).
И естественно, что касается Серафимовича, да многих замечательных писателей, Березовского, да мало ли их было, да? Даже, я думаю, в какой-то степени самого Горького, у которого все-таки процент удачных текстов хотя и велик, но не зашкаливает. Ничего страшного, если что-то забудется, если от Горького будут помнить прежде всего рассказы (он был блистательный новеллист) и некоторую часть публицистики — например, статью «О русском крестьянстве» или сборник «Заметки из дневника. Воспоминания», который я считаю литературой высочайшей пробы. А история литературы отфильтровывает дурные вещи, поэтому-то мы и соревнуемся не за приз, а за бессмертие.
