Почему вы пренебрежительно отзываетесь о труде, ведь силой одной творческой мысли материи не создашь?

Даже не столько Бакунина, сколько Кропоткина. Не знаю. Я думаю, что анархизм как идея в России маловероятен (тот, что доведен до химической чистоты). А вот анархизм в каких-то своих частностях – да, безусловно. Ведь из чего исходит анархизм? Это не идея безвластия, это идея самоуправления. Анархизм – это не батька Махно. Об этом раздвоении, об этой вилке Горький хорошо писал, приписывая стихотворение неизвестному куплетисту. Но думаю, что это он сам написал:

Анархист с меня стащил

Полушубок теткин.

Ах, тому ль его учил

Господин Кропоткин? 

Понимаете, анархия – это никоим образом не преступность, не…

О чем «Амнистия», можно сказать сразу. Она о милосердии и о том, что милосердие раздается не по заслугам и не по добродетелям, а милосердия достойны все. По Домбровскому, милосердия достойны прежде всего падшие, вот эти «не прощающие ни черта».  

Там очень неслучайное слово – «как открыты им двери хрустальные в трансцендентные небеса». Трансцендентности – внежизненной, надмирной – достигается теми, кто вышел за границы себя, кто попробовал в жизни рая и ада. Поэтому эта трансценденция открывается в лагерях… Я не думаю, что лагеря – это полезный опыт. Я, подобно Шаламову, считаю, что это опыт лишний. Но опыт такого огромного страдания и такого масштабного…

А потому, что большая часть авторов, в которых плюют, талантливы. Они сильно повлияли на жизненную практику. Они, как писал Горький, так сильно помешали людям жить по-прежнему, что им это не прощают. И я бы такую посмертную месть воспринимал бы позитивно. Когда сбрасывают Пушкина то с парохода современности, то с постамента украинского, – они признают его величие в какой-то степени. И то, что Пушкина делают ответственным за весь русский менталитет. Вероятно, это тоже не просто так. Вероятно, это глубоко правильно.

Нет, то, что предсказывал Мережковский, с абсолютной наглядностью воплотилось в 1918 году. Мережковский… вот это интересная штука. Наверное, Мережковские – самая интересная пара из тех,  о которых я написал книжку («История великих пар»).

Пара Гиппиус-Мережковский – самая интересная. Они, конечно, друг без друга не могли; они, конечно, друг от друга зависели, они друг друга интеллектуально подталкивали и оплодотворяли, простите за двусмысленность. Но мне кажется, что Дмитрий Сергеевич был умнее Зинаиды Николаевны. Он был умнее в каком-то высшем смысле. Не потому, что Зинаида Николаевна, как сказано у Куприна про царицу Савскую, «была умна мелочной мудростью…

В СССР были два гетто, которые позволяли пересидеть цензурные засилья: детская литература, где спасался, например, Сапгир. Я помню, первое, что прочел у Сапгира, был «Морозкин сон». А то, что у него «Сонеты на рубашках» есть, об этом я узнал гораздо позже. Или, скажем, в детской литературе спасались Хармс, Введенский и даже Заболоцкий, которому это не очень удавалось, но «Стихи о деревянном человечке» у него до слез прекрасны. Наверное, детская литература как раз и была таким гетто.

Я сильно подозреваю, что и Чуковский, если бы он развивался органично, рано или поздно стал бы хорошим лирическим поэтом. У него его хорошие лирические стихи. Но то, что он был задан в литературу игровую,…

Хорошо отношусь. Солженицын был неуместным в школьной программе, в каком-то смысле показателем бесчувственности, чутья у Путина. Явилось желание включать «Архипелаг ГУЛАГ» в круг школьного чтения… Хотя, может быть, это было желанием замылить глаз школьника, как-то привести к тому, чтобы «ГУЛАГ» воспринимался как скучная обязаловка. «ГУЛАГ» был прочитан миллионами, потому что это была книга сенсационная. Солженицын вообще поставщик сенсаций на книжный рынок, как и «Двести лет вместе» были сенсацией, да и «Красное колесо» было сенсацией – по первым публикациям многих сенсационных документов. Просто забытых документов, газетных.

Для Солженицына органично,…