Вот вспомните Пушкина. Булгарин после его смерти вспоминал: «Ну, можно же понять,— писал он в частном письме, не рассчитанном, конечно, на обнародование, но я уверен, что он такие вещи говорил и вслух.— Ну, можно ли было его жене не изменять ему? Можно ли было его любить, в особенности пьяного?» Это говорит Фаддей Булгарин — человек большого, как мы помним, радушия, широты и обаяния. Очаровательный был персонаж. Даже глядя на портрет, нельзя не почувствовать омерзения. Ну, Пушкину постоянно припоминали сбитые каблуки, длинные ногти, нечёсаные бакенбарды, похож был на чёрта, играл неумело, в молодости часто вёл себя бестактно, попадал в идиотские положения.
Давайте вспомним, что мы знаем о Мандельштаме. Книгу украл у Волошина, сказав, что ему нужнее. Съел моржевятину Одоевцевой, потому что ему нужнее. «Пепли плечо и молчи; Вот твой удел, Златозуб!» — стряхивал пепел за плечо, был неряшлив, клопа на нём видели. Ну и вообще… Слушайте, кто этого не помнит? Поэт — он же должен всё-таки рассчитывать на сколько-нибудь понимающую аудиторию. А если не знать, что Мандельштам великий поэт, то это страшно надменный щелкунчик такой. Права его на надменность не понятны.
Люди вообще не склонны прощать чудачества. Особенно это касается гениев. Гений всегда немного подставляется, чтобы быть попроще для окружающих. Мне это впервые, кстати, объяснил наш замечательный учитель рисования в нашей школе Юрий Николаевич Шабенков. Вот кто его помнит, Юрия Николаевича, тот подтвердит, что человек он был большого ума и чистоты. И вот он мне, я помню, двенадцатилетнему, объяснил, что гений всегда себя снижает сознательно, потому что он, во-первых, в таком виде доступнее, а во-вторых, он-то сознаёт свой масштаб, и поэтому подставляется, ну, просто чтобы не выглядеть настолько лучше. А люди охотно принимают эту игру в поддавки и повторяют: «Да, да, ты вот именно такой, ты именно такое ничтожество».
Что, вы думаете, Мандельштаму с его умом трудно было вести себя как нормальному человеку? Что, вы думаете, Цветаевой с её потрясающей способностью перевоплощаться в стихах, трудно было бы в жизни перевоплотиться в нормального человека? Плёвое дело! Просто у Цветаевой был девиз «Не снисхожу!», во многих анкетах заявленный. Она и не снисходила, и правильно делала. По-французски забыл как… Ne daigne, кажется. Всегда у меня было плохо с прононсьоном.
Так вот, именно эта готовность людей подхватить навязанное им гением худшее представление о гении — она поразительна. Я не буду уже говорить о том, что жизнетворчество — вообще-то, это довольно серьёзный аспект Серебряного века. И в процессе этого жизнетворчества люди часто позволяли себе гораздо больше, чем может стерпеть обыватель. Но это такая форма существования в литературе. Грех себя цитировать, но у меня был на эту тему стишок:
Ведь прощаем мы этот Содом
Словоблудья, раденья, разврата —
Ибо знаем, какая потом
На него наступила расплата.
Ведь прощаем же мы Кузмину
И его недалёкому другу
Ту невинную, в общем, вину,
Что сегодня бы стала в заслугу.
Им Отчизна без нас воздаёт.
Заигравшихся, нам ли карать их —
Гимназистов, глотающих йод
И читающих «Пол и характер»,
Буйно краток, избыточно щедр,
Бедный век, ученик чародея
Вызвал ад из удушливых недр
И глядит на него, холодея.
И смотрю неизвестно куда,
Размышляя в готическом стиле,
Какова ж это будет беда,
За которую нас бы простили.
Вот это жизнетворчество, которое мы всё-таки прощаем, по сравнению с тем, что творит сегодняшний обыватель, оно очень невинное. И больше всего поражает в русском Серебряном веке, в частности в судьбе Цветаевой, несоразмерность греха и расплаты. Грех был. Была надменность. Было иногда вызывающее поведение. Был портрет Наполеона в кивоте. Были эскапады разнообразные с Брюсовым тем же. Была пристрастность невероятная. Много чего было. Страстность. А где есть страстность — там и пристрастность. Но по сравнению с тем, что с ними со всеми случилось — ну, ребята, что мы будем на самом деле припоминать эти грехи?
