Нет, я так не думаю. Видите ли, толпа поставила гильотину с совершенно определенной целью. Ей не революцию хотелось сделать, а садомазохизмом позаниматься. Ей хотелось понаблюдать казни и поучаствовать в кровавом пире, в кровавой оргии. Это была толпа и в политическом, и в сенсуальном смысле еще довольно девственная. Она еще не насмотрелась. Она насмотрелась только на то, как падает королевская власть и как берут Бастилию. Зрелищем террора толпа довольно скоро пресытилась – тоже зло наскучило, это надоедает. Все публичные казни более-менее одинаковы.
Я думаю, что сегодняшней России ситуация садомазохизма очень наскучила. Если она по чему и соскучилась, то, как Григорий Мелехов в «Тихом Доне», по земле, по работе; по ощущению, что ты что-то делаешь и у тебя получается. Потому что садомазооргия сейчас бушует на наших глазах, и до растерзаний, до публичных казней это может докатиться очень быстро. А вот смена курса как раз отразится на производственном аспекте, на желании что-то делать срочно, на желании улучшать свою жизнь, своими руками ее как-то починить. Конечно, толпа может поставить гильотину и начать расправляться с наиболее агрессивными пропагандистами войны, самими вояками, довольно искусно пиарящими эту войну или с ворами, наиболее заметными. То есть так толпа будет мстить за свое унижение.
Но мне кажется, что французский народ 1879 года… не скажу «более пассионарен» (я не люблю этого термина)… но он, скажем так, еще не насмотрелся, а вот Россия насмотрелась очень много. Она уже поняла, что от публичных казней счастья не прибавляется. Какую-то вакханалию местами мы, конечно, увидим. Но она не будет содержанием эпохи, она будет, скорее, страшной тоской по действию, по созиданию.
В России очень давно ничего не созидают. Даже ракетный, даже космический проект был более созидателен, хотя в основе своей он военный, деструктивный. Но даже космический проект был утешительнее чем то, что мы имеем сегодня.
Понимаете, вот все говорят, что после Путина возможен настоящий фашизм, что после унижения в Украине возможна более такая реальная власть, более низовая. Да я и сам об этом говорил. Такая возможность есть, хотя всегда может быть хуже. Но у меня создается ощущение, что момент этого пресыщения мерзостью уже наступил. Люди любят иногда побыть плохими, дьявольские искушения очень сильны. Не менее сильны, чем искушения профессионализма, любви или радости. Но дьявольские искушения сильны – «побыть хуже всех». Но мне кажется, что, во-первых, это наслаждение не для всех, а во-вторых, некий предел мерзости уже достигнут. Уже вернулись 30-е.
Мне написали, что на мальчика написали донос за то, что он из рогатки пульнул и попал рядом с портретом Путина. Не в Путина, а рядом с портретом Путина. Это уже чистый сталинизм. Можно, конечно, пойти еще дальше сталинизма: можно на улицах начать убивать – любого, первого встречного. Не понравился – убил. И все это объявлено вне закона. Повсюду валяются трупы. Это такой «город открытых убийств», как по роману «Говорит Москва» Даниэля. Но у меня есть подспудное ощущение, что это наслаждение не для всех. Что не настолько люди на взводе сейчас, чтобы этим заниматься.
