Я люблю его безумно. Пьесы прежде всего, хотя и теоретическая работа его, вот эта его натурфилософская проза – «Жизнь пчел», – когда это только стало появляться в советской России (в досоветской такое читали постоянно), меня это поразило, с одной стороны, какой-то наивностью, а с другой – очень тронуло. Я всегда любил такие метафизические объяснения природы. Мне всегда казалось, что эволюция и биология – это вещи духовные, что это господь так устроил. И подход Метерлинка казался мне утешительным. Это совсем не оккультизм…
Я помню, как Тамара Хмельницкая мне пыталась объяснить антропософию. Она же сама была антропософка, она занималась всю жизнь творчеством Белого. Именно потому, что пыталась, может быть, безнадежно и отчаянно, но антропософию реабилитировать. Я многих людей знал, для которых антропософия была мостом к духовному поиску. И Хмельницкая пыталась мне это объяснить как духовную науку. А духовная наука, наверное, вещь бесконечно уязвимая, в каком-то смысле даже и жалкая, пожалуй. Но для меня, во всяком случае, Метерлинк был важной школой в этом смысле. И в чем еще утешение? В чем еще того же Метерлинка определенная утешительность?
Думать, что жизнь вокруг нас – тупое и слепое мельтешение; думать, что жизнь вокруг нас – это просто процесс взаимного пожирания разного рода существ, как у Заболоцкого («Жук ел траву, жука клевала птица, хорек пил мозг из птичьей головы»), что это все такая иерархия взаимного поедания, – это печально и скучно. А вот по Метерлинку, во всем этом есть какая-то высокая божественная архитектура. И это мне очень нравилось. Во всяком случае, мне это было всегда интересно.
