Для этого надо перечитать Анну Рэдклифф , надо перечитать метьюриновского «Мельмота Скитальца», надо перечитать «Портрет Дориана Грея» под этим углом. Но в принципе, готический роман — это реакция на философию просвещения, реакция довольно важная. «Реакция» здесь — в прямом смысле слова. Реакция для нас — всегда какое-то движение, направленное против прогресса, с ненавистью на него отвечающее. И действительно, всякий раз, когда вера в идеалы, в прогресс, в человека здорового, полноценного; всякий раз, когда эта вера начинает занимать в обществе сколько-нибудь лидирующие позиции, тут же возникают люди, которые уверены, что человек по природе своей зол, что мир лежит во зле, что никакого не может быть стремления в человеке к благу, а наоборот, в нем преобладают какие-то страшные, темные и роковые силы. Что до и после жизни, вот этого светлого пятна, мы заключены в аду. И сама жизнь не более чем светлая узкая полозка между двумя темными вечностями. Мы находим это мировоззрение в большинстве романов Стивена Кинга — вполне готического писателя, который, хоть и верит в добро, но не верит, что человек к нему всегда тянется. Скажем так, добро победит, но победит вопреки человеческой природе, силою вещей.
Поэтому такая негативная, осуждающая, разочарованная, до известной степени пессимистичная концепция человека в готическом романе — это до известной степени отражение такого глубокого раздражения против слишком розовой, слишком пессимистической идеи просветительства. Вот человека просветят, и естественно, человек будет тянуться к добру. Да ничего подобного! Я думаю, что и Гофман в значительной степени с его сардоническим и достаточно желчным юмором, да и практически весь романтизм — это реакция крайнего разочарования; разочарования в том числе и во Французской революции, которая вдохновлялась идеалами просвещения, а оказалась в конце концов гигантской мясорубкой, конец которой смог положить только диктатор. Я не думаю, что романтизм связан только с увлечением фигурой этого диктатора, но то, что он продиктован глубочайшим разочарованием в человеческой природе,— это так. И Байрон в значительной степени продукт этого разочарования, гений этого разочарования. Да и Пушкин, в общем, который говорил, что «на всех стихиях человек — тиран, предатель или узник», имел тоже достаточно причин разочароваться в идеях прогресса. Не будем забывать, что Андре Шенье — это жертва Французской революции, и Пушкин к идеалам этой революции относился весьма скептично. Именно потому, что одинокий творец всегда будет противопоставлен воле народа, какова бы эта воля ни была. Тут можно много спорить о том, в какой момент в Пушкине произошло это разочарование, но то, что европейская мысль, европейский романтизм — это следствие разочарования в идее любых социальных преобразований,— мне кажется, это достаточно очевидно.
Ну и что касается готического романа в целом, то ведь для него характерно не просто упоение ужасным. Ужасы, понимаете, нагромождение ужасов, которое есть в тех же «Эликсирах Сатаны» Гофмана — романа, о котором Гейне сказал, что в нем содержится больше дьявольского, чем мог бы выдумать сам дьявол… Наверное, это ужасы, проистекающие от погружения человека в самого себя, это внутренние его кошмары. Конечно, готический роман чрезвычайно легко пародируется, конечно, его мрачный и напыщенный стиль часто утомляет. Но глубокое неверие в человека, как ни странно, способно породить даже больше качественных текстов, нежели глубокая и ни на чем, признаемся, не основанная вера в него. Конечно, душа по природе христианка. Но те соблазны, которыми она одержима, остаются чрезвычайно серьезными. И вряд ли когда-нибудь они будут тотально преодолены. Я боюсь, что сегодняшняя Россия — очень хорошая арена действия для перспективного, страшного, увлекательного готического романа. Жаль, что это нашими авторами недооценивается. И та фантастика, которая на русском материале пишется, она удивительно бледна и очень стандартна.
Мне кажется, идея отягощенности злом, идея поздних Стругацких, чьи поздние романы были поразительно мрачны, недостаточно глубоко проникла в умы. Идея бессилия сильных, бессилия талантливых, отраженная в «Бессильных мира сего». Это идея отягощенности злом, которая нависает даже над ташлинским лицеем с его идеальным преподавателем Г.А. Носовым,— мне кажется, эта идея Стругацких готическая в основе своей. И она могла бы дать великолепные результаты.
