Среда заела. У Золя же одна из серьезных проблем — соотношение наследственности и среды. С одной стороны, это наследственность, конечно. А с другой вот это чудовищная заедающая атмосфера. Она любила Лантье, да, но Лантье ведь спивается, Лантье довольно быстро превращается в зверя. И потом, Нана все-таки, которая с ранних лет проявляет абсолютную сопротивляемость любому воспитанию и интересуется в жизни только одни. Жервеза — пример западни, это хороший человек в чудовищных обстоятельствах. Об этом же «Накипь», об этом же «Чрево Парижа». Душат человека эти обстоятельства.
А вы думаете, легко этому сопротивляться? К тому же у него есть примеры сильных личностей, которые несут в себе сильное начало. «Дамское счастье», например, хотя это, в общем, далеко не самый веселый и не самый удачный роман. А вообще-то что в «Терезе Ракен» (еще в раннем романе), что в позднем «Человеке-звере», что в «Жерминале», простите,— все-таки это люди с благими намерениями, которых губит болезненное, нездоровое общество. У этого общества тоже больная генетика. И, пожалуй, апофеозом его гниения выглядит финал «Нана»: «Венера разлагалась». До некоторой степени все сочинения Золя — это история о том, как Венера разлагается, как божественный замысел о человеке трещит под натиском всей этой мерзости.
Перечитайте «Накипь» — я более натуралистического романа не знаю в литературе. Когда студенты спрашивают, мол, подскажите какой-нибудь триллерок, говорю: «Накипь» читайте, ребята. Там одна эта сцена, где служанка рожает в горшок, стоит, я думаю, любого триллера. Ведь триллер — это не тогда, когда страшно; триллер — это когда мир лежит во зле. Вот что такое готика. Самый готический роман — это «Накипь», потому что это квинтэссенция омерзения к миру, вложенная туда. Поэтому Щедрин, прочитав «Нана», говорил: «Это дерьмо в золоченой раме; купол, башня из дерьма». Ну да, такое отношение к искусству.
